"Ядовитые печеньки": Сью Гранд

Ниже — комментарий к случаю Розали, написанный Сью Гранд, представительницей реляционного направления. Он сокращён и адаптирован с сохранением основных идей . Прежде чем читать, желательно ответить на вопросы к случаю самостоятельно.

В этом обсуждении я сосредоточусь на двух вопросах: почему Розали воспринимает эмпатию как мучение? И как анализ преобразует этот опыт в исцеление? По ходу я также буду говорить о зависти, роли сестры, завершении анализа и нашей склонности смешивать изоляцию и одиночество.

Для большинства из нас постоянство рамки, эмпатия аналитика и аффективный резонанс являются теми условиями, которые успокаивают: нас слышат, понимают и видят в нашей уникальности. Но Розали мучают именно эти условия. Мы можем понять её ужас и недоверие к человеческой связи. И всё же остаётся вопрос: почему эмпатия не приносит ей утешения? Как сонастройка становится токсичной и превращается в «болезнь»?

Для Розали сострадание Кейт словно возвращает вытесненное, пробуждая воспоминания о любви, переплетённой с болью. Но я не думаю, что одни эти воспоминания являются ключом к токсичности переноса. Я полагаю, что эмпатия становится «ядовитым печеньем» по нескольким причинам: из-за маниакальных и шизоидных защит Розали и потому, что её первичная привязанность связана с травмированной сестрой. Эта ранняя связь постоянно разрушается завистью Розали. Получение любви запускает новые циклы травмы и ненависти, потери и смерти.

Когда эмпатия становится «ядовитым печеньем»

История Розали отмечена ранней и чрезвычайно тяжёлой травмой привязанности. У таких пациентов потребность в привязанности может вызывать маниакальную защиту посредством жестокости. Привязанность становится объектом садизма и презрения; она разрушается внутренними атаками, а внутренний ребёнок уничтожается каждый раз, когда возникает потребность.

Поэтому аналитическая эмпатия становится одновременно желанной и пугающей. Человеческое тепло пробуждает зависимость, а зависимость вновь запускает самоуничтожение.

Одновременно действует и шизоидная защита. Следы зависимости прячутся в самых удалённых областях внутренних расколов. Нуждающееся «я», как описывал Гантрип, существует в форме застывшего, мёртвого младенческого «я». Но если этот мёртвый младенец начинает оттаивать в анализе, он оживает с воплем.

Такие пациенты похожи на жертв ожогов: на нашей кушетке для них нет удобного положения. Агония пронизывает исцеление.

Именно из-за собственного голода мы проглатываем «ядовитые печенья», и чувствуем, что должны, но не можем их съесть. Это шизоидная дилемма потребности и страха: без пищи истинное «я» голодает, но открыть рот — значит впустить разрушение.

Сестра

Однако «болезнь переноса» Розали осложняется ещё и её отношениями с сестрой.

Сестра была самой ранней и самой устойчивой внутренней связью Розали. Их психики переплетены, но это переплетение состоит из любви, ненависти и зависти. Сестра сама оказывается брошенной и вынуждена заботиться о младенце, которого затем избивает. Когда мать отправляет Розали прочь, сестра остаётся с матерью.

Каждый раз, когда мать покидает Розали, она возвращается к выбранной сестре.

Розали может только предполагать, что сестра наполнена, тогда как сама она опустошена. Эта сестринская связь питает, но одновременно питается «ядовитыми печеньями».

Даже представляя, что у сестры есть мать, Розали, вероятно, чувствует и материнское отвержение, переживаемое самой сестрой. В той мере, в какой Розали вообще была «ментализирована», это происходило другим травмированным ребёнком.

И она хотела заморить голодом этого и без того голодающего ребёнка, потому что предпочтение было отдано ему.

Вся эта амбивалентность словно написана на коже сестры. Её уродство несёт на себе стигматы их общей порочности, но одновременно несколько успокаивает зависть Розали. Компромисс заключается в следующем: чтобы любить и быть любимыми, обе должны сохранять чудовищный и пугающий облик.

Поэтому неудивительно, что анализ переживается как болезнь. Эмпатия пробуждает зависимость, а питание и зависимость вызывают параноидально-шизоидный приступ.

Связаться с аналитиком — всё равно что связаться с сестрой: Розали должна рискнуть быть отравленной объектом любви и отравить его сама.

Зависть и успех

Особенно важным это становится после завершения анализа. Успехи Розали оказываются пронизаны паникой. Неявно она проверяет: аналитик всё ещё цела?

Ведь Кейт тоже была объектом её зависти.

И одновременно возникает пугающая симметрия: по мере того как Розали возвращает себе психическое здоровье, её сестра теряет его из-за деменции. Это словно космическое подтверждение их старого психического расчёта: если у одной сестры есть мать, у другой её нет; если психика одной наполнена, психика другой должна опустеть.

Поэтому хорошее тоже становится опасным. Успех, любовь и наполненность могут переживаться как то, что происходит за счёт другого.

Что оказалось целебным

Но Кейт удаётся вступить в эту систему иначе.

Когда Розали страдает, Кейт постепенно перестаёт пытаться её «починить». Она остаётся рядом. В отношениях появляется возможность эмпатии, которая не вторгается и ничего не требует.

Это особенно важно для человека, для которого близость прежде означала либо насилие, либо поглощение, либо оставленность. Кейт способна быть привязанной к Розали, не требуя от неё немедленно стать другой.

Именно это я понимаю как своего рода парадоксальную сонастройку: аналитик близко, но не вторгается; заботится, но не требует ответной заботы; выдерживает потребность пациентки, не превращая эту потребность в очередную катастрофу.

Так постепенно появляется возможность различать привязанность и разрушение.

Подарок

Когда их встречи подходят к концу, Кейт ещё раз доверяется этим отношениям и делает Розали подарок — фотографию вида на море из дома, где она проводит отпуск. Несмотря на все свои размышления, Кейт сама не уверена, почему выбрала именно этот подарок. Но, на мой взгляд, он становится ещё одной формой парадоксальной сонастройки.

Скорбя об изоляции Розали, Кейт одновременно начинает различать изоляцию и одиночество.

Выбрав эту фотографию, она отказывается от акцента исключительно на близости и утверждает богатство одиночества. Она словно предлагает Розали новую форму одиночества, над которой бдит ненавязчивое присутствие аналитика.

Получая этот подарок, Розали наконец может стать тем младенцем, который, по выражению Винникотта, способен быть одному в присутствии матери. Это творческое пространство, в котором может развиваться истинное «я».

В ходе анализа Розали пережила и постепенно преодолела «болезнь» привязанности. Она начинает отделять собственную психику от психики сестры.

Теперь она получает дар одиночества.

И парадоксальным образом именно это одиночество приносит неожиданные плоды близости после завершения терапии.

На полях у психоаналитика: https://t.me/psychoanalytic_fields