ЯНВАРСКИЙ СВЕТ

рассказ

...Среди ночи перестал стрекотать электрический счётчик и жалобно пискнул подключенный на зарядку телефон. Разлепив глаза, я посмотрела на экран: маякнуло сообщение, что после кровавого обстрела города накануне, когда на оживленном рынке разом погибло двадцать восемь человек, украинцы только что ударили еще и по подстанциям.

Утром ехала в центр с ветерком: не работали светофоры. Связи не было тоже.

Товарищи, тем не менее, были на месте - сидели в кофейне за пустым столиком. Электричества не было и здесь - кофе-машина, соответственно не работала.

- У тебя тоже нет света? - спросил один: подзаросший в нижней части лица и в своих трениках, с видавшей виды спортивной сумкой, напоминающий скорее неудачливого коммивояжера, нежели офицера в увольнении.

- Да, отключился ночью.

- Ну, поздравляю... Потому что нефиг было селиться в этом несчастном районе.

Сам он этим утром приехал с боевых и угодил аккурат в блэкаут.

- Света нет, воды нет, населена роботами… Там у нас хоть генератор есть. - Сказал он и печально почесал нос.

Там – это на фронте.

Второй, доброволец издалека, заметил:

- Я думаю, мы, здесь, в Донецке... уже имеем право осуждать их офицеров на расстрел. А рядовые пусть чинят то, что испортили.

- Как же права военнопленных? - спросила я.

- А они что с нашими делают? - жёстко заметил первый. - В эту игру можно и вдвоём...

Они заговорили на иностранном языке, которым оба владели хорошо, а я понимала лишь отдельные выражения. Речь шла о боевой работе.

- Знаете, - не выдержала наконец. – У меня была одна знакомая семейная пара… Когда им нужно было поговорить при детях на взрослые темы, они переходили на английский. Перейдите на английский, что ли… Его я по крайней мере понимаю.

- Сейчас я все тебе переведу. – Сказал офицер.

Нам принесли сок и сладкое, которое не лезло в горло.

В морозный день тонкий налет снега едва похрустывал под шагами.

Я занесла ключи от квартиры в центре, которую друзья оставляли мне на время своего отъезда, другому товарищу – пожилому интеллигентному дядьке из гражданских. В своей бороде и с палочкой в этот зимний день он был похож на инкарнацию Деда Мороза.

Дед Мороз пригласил меня на суп.

- Хороший суп, с форелью. Жена вчера сварила. Сейчас еще зайдем в магазин, селедки купим или тюльки.

Тюлька – это мелкая такая азовская рыбка, которую местные употребляют соленой.

В темном обесточенном магазине продавщица рассказывала покупателям, что у нее выставлено на прилавке. Затем добавила:

- Котельная наша сливает воду. Ночью обещают серьёзный минус, они боятся, чтобы трубы не полопались.

Тюльку брать не стали.

- Смотрите, Наташа, у вас там на окраине, наверное, вообще труба. – Заметил Дед Мороз. - Похоже, придётся вам перебираться к нам. Будем жить все вместе в спальне: там старые окна, есть форточка. Через нее можно вывести трубу буржуйки… Поставим буржуйку и ещё одну кровать, для вас. Если совсем припрет, будем топить паркетом. – Посмеивался он.

Я продрогла и достала бумажный платочек. Вытерла нос.

- Хусточка (малоросс. – носовой платок) – признак подлинно интеллигентного человека. – С удовольствием заметил товарищ.

- Скорее, признак человека с насморком, - парировала я.

Брякнуло сообщение от подруги: остановлен хлебозавод.

«Поняла» - написала я.

«Я про хлеб! Запасись» - ответила она.

Мы зашли в булочную, купили две чиабаты, сырный хлеб и пирожков.

- А в Питере вашем пирожки в три раза больше размером, начинки – во!... И стоят дешевле. – Мрачно сказал товарищ, пересчитывая деньги.

Пришли к ним домой, я съела суп. Пришла хозяйка, потрогала батареи.

- Теплые! Прикинь, я прочитала, что через дом от нас уже отключают. А нам пока повезло.

- Поеду, посмотрю, что у нас.

- Возвращайся! У нас и вода вчера была.

У нас в районе, я прочитала, воды в ближайшие дни не обещали. Как, впрочем, и света.

Маршрутка набилась под завязку. Я передала по рукам плату – 20 рублей. Проезд стоил восемнадцать. На сдачу я не рассчитывала.

На следующей остановке едва втиснулся пожилой мужик с золотыми зубами и характерной шахтерской тенью вокруг глаз: въевшаяся угольная пыль.

- Что ж это деется?... – возглашал он. – Людей убивают… Теперь и света не видно…

- Вы выходите? – спросила его пышная дама в ярко-зеленой искусственной шубе, напоминающей банный халат.

- Нет-нет, я остаюсь… - пробормотал шахтер и достал из кармана «хусточку» - темно-серый в клеточку носовой платок, признак подлинно интеллигентного человека.

- Два рубля, чьи два рубля сдачи? – прокричали из середины автобуса. И передали сдачу: шахтер взял двушку заскорузлыми пальцами и толкнул мне в ладонь.

На каждой остановке сходили люди, автобус пустел. Дома и корпуса остановленных заводов высились вокруг темными громадами. Я вспомнила, как после недавнего Рождества мы шли по прифронтовому поселку с приятельницей, совершенно железной хрупкой женщиной, вдовой ополченца. Она спокойно сказала:

- Я думаю об отъезде. Скоро десять лет. Лучше не становится.

В автобусе стало просторно. Можно было даже сесть. Глядя в сгущающиеся сумерки, я подумала: а что, действительно, ты-то здесь забыла? Работу, за которую не платят? Жилье без света и тепла? Друзей? Но о них ты и так никогда не забудешь. А про войну эту ты уже все поняла.

Автобус подчаливал к остановке в моем несчастном районе. Рядом темнели несколько высоток – в крайнюю вскоре после новогодья ударил «Град», выбило стояк подъезда, он до сих пор зиял провалом. Высотка заслонила собой гипермаркет, где как раз шли рождественские скидки.

А напротив стоял мой квартал – и окна этих нескольких домов, одни среди зябкой военной зимы, сияли теплым рождественским светом.