Я закрываю глаза

Я открываю глаза и вижу белый потолок. После долгого нахождения в одной позе с закрытыми глазами мир кажется нереальным. Он словно состоит из маленьких пикселей, расплодившихся по всему земному шару. Мне чудится, что и я вовсе не реальна. В глубоком медитативном состоянии не слышно посторонних звуков и запахов. Ты находишься в своем миниатюрном мире, наедине со своими мыслями и своим дыханием, больше ничего не волнует.

Запах возвращается, и я чувствую что-то жареное и соленое. На улице блистает солнце, а обещанный дождик проходит нас стороной. Я захожу на кухню, разминая суставы. Она стоит у плиты. Складывается впечатление, что все это время она была там.

 — Что готовишь? — я становлюсь напротив и загадочно наблюдаю за ее руками.

— Болоньезе. Ты ведь его любишь, — отвечает она.

Я люблю все, что связано с мясом и макаронами.

— Где ты пряталась? — возмущенно спрашиваю, когда она накрывает бурлящие макароны крышкой, чтобы брызги не летели в разные стороны.

— А мы разве играли в прятки?

— Но ты неожиданно исчезла!

— Я не исчезла, — со странной строгостью говорит она. — Ушла гулять и перед этим предупредила тебя.

— Когда это? Совсем не помню такого! — удивляюсь я и продолжаю возмущаться. — Предупреждение, которое не было услышано, уже не считается предупреждением!

— По-моему, совсем наоборот.                                                   

Я надуваю губы. Она закатывает глаза.

Мы молчим и обиженно глядим друг на друга.

— Ладно, в следующий раз предупрежу дважды, а вместо извинений можешь попробовать, как вышли макароны.

Я улыбаюсь и радостно достаю тарелку:

— Как прошла прогулка? — с поднятым настроением спрашиваю я, пока накладываю длинные макароны в томатном соусе.

— Как обычно. Хорошо и спокойно.

Она не берет тарелку, потому что знает — придется доедать за мной. Из-за своей жадности или из-за того, что я очень голодна, всегда накладываю огромные порции еды, никогда не доедая их. Так мы приноровились есть из одной тарелки, даже в ресторанах.

— Где гуляла?

— Но набережной.

Больше никаких подробностей она не дает. Скрытная личность. Доверяет пересказ дня и мысли исключительно своему дневнику. Он под замком, и мне туда заглядывать не разрешают. Я и не рвусь… ну, если только совсем чуть-чуть…

Она гуляет одна. Любит проводить время в одиночестве, но с уверенностью, что дома жду я. Совсем нечасто берет меня с собой. Но я люблю говорить, а она — ходить молча. Гулять со мной ей неудобно. Говорит — от прогулок в одиночестве она получает силы и интерес к моим многочисленным историям. А еще советует мне молчать по тридцать минут в день (для профилактики), а не произносить все мысли вслух. Я парирую это тем, что советую ей говорить хотя бы двадцать минут в день, а не молчать, глядя в стену.

Гляделки со стеной она называет отдельной практикой для расставления накопившихся мыслей по полочкам. С виду она гипнотизирует стенку в окружении арома-свечей. Выглядит интересно и пахнет достаточно вкусно, но меня никогда не зовут на эти тренинги, потому что мой рекорд в позе лотоса — семь минут тринадцать секунд, дальше я начинаю ерзать.

Она накручивает длинные макароны вилкой и ест очень аккуратно. Я подбираю остатки фарша со стола и кладу в рот. Мне нравится, что она никогда не скажет, что я свинья и ем отвратительно грязно. Нет, она такого не скажет.

Я открываю глаза.

На улице ясное небо и солнце греет, принуждая надеть легкий топ и рубашку. Набережная красива, но особенно ее красота видна под вечер. В розовом закате ее фотографируют десятки человек, поэтому я гуляю только утром. Ранним утром. Птицы только просыпаются, и природа вместе со мной пробуждается, начиная жить. Здесь много кустов, много кто прячем в них мусор. Опускаешь взгляд на землю, и повсюду валяются фантики, использованные стаканчики, пустые бутылки, картонки, разноцветные упаковки и еще куча всего, чему глаз не радуется. Люди замечают лишь пакости себе подобных. Они ходят по набережной и обвиняют всех вокруг в хамском отношении к природе. Прохожие жалуются на правительство, что оно не убирает за них их же мусор. Люди видят лишь землю с выброшенными фантиками и осколками от бутылок. Люди катятся туда, куда смотрят. Они боятся взглянуть чуть выше, потому что боятся испортить все то, что осталось не тронутым. Я смотрю на голубое небо, на кроны деревьев и на прозрачную воду. Люди смотрят на землю, расписанные стволы и мусор, плавающий в воде. 

Красота природы напоминает собой непредсказуемый сон.

Сон.

Мне не снятся сны. Они снятся ей.

Она хотела бы побывать в Париже. Ее мечта — увидеть Эйфелеву башню вживую и сделать на ее фоне селфи.

У меня нет мечтаний, которые сложно исполнить или для исполнения которых нужно очень долго ждать. Я предпочитаю иметь несколько мечтаний на каждый день. Сегодня моя мечта — съесть карамельное мороженое и запить всё кока-колой. Вредно, но мне очень хочется.

— Можешь смешать колу без сахара и пломбир, получится не так калорийно и сладко, — предлагает она.

В ее голове всегда рождаются самые забавные идеи! Я улыбаюсь:

— Да! Все, я иду в магазин за пломбиром и колой!

— Купи еще греческий йогурт, приготовлю кое-что.

— И что же?

— Секрет.

Она любит придумывать секреты и дразнить меня ими. Она сама — маленький ходячий секрет.

На улице тепло и прохладно одновременно. Считаю такую погоду самой благоприятной для внезапных прогулок. Можно надеть укороченную футболку и кофту-сетку. И тоже обмануть погоду, натянув на ноги кеды.

Я хожу в магазины не так часто. Покупками в нашей «семье» занимается она. Этому есть одна очень веская причина: когда я иду в магазин за хлебом и молоком, то покупаю все в красивой обертке, кроме хлеба и молока.

Видя сверкающую упаковку чипсов с сочно нарисованным крабом, рука сама тянется за ними. Ничего не могу с собой поделать.

Так, кроме долгожданного мороженого и кока-колы, я беру еще: Skittles, газировку, жвачку, сухарики, яблоки и розовое молоко с клубничным вкусом. Все, что выглядит красиво, я хочу попробовать! Не понимаю, как люди проходят мимо аппетитных булочек с клубникой? Джем в них блестит и говорит: «Возьми меня! Я принесу тебе гору счастья и не забываемые эмоции! Неужели тебе жалко пятидесяти рублей для хорошего настроения?» В корзинку падает булочка с клубникой и песочные корзинки с ежевикой.

Она постоянно говорит, что еда — это легкий способ получать дофамин, и если я продолжу есть исключительно ради эмоций, то скоро растолстею и буду есть еще больше из-за стресса.

«Что же мне на совсем отказаться от сладкого?» — восклицаю я, потому что не представляю себе, как отказаться от вкусняшек!

«Нет. Просто есть нужно в меру, а радостные эмоции искать в чем-то другом».

Я послушалась ее совета. И теперь закрываю шкаф с вредностями на замок, а ключ через силу отдаю ей. Так, она руководит моим весом и поощряет за достижения. Самое главное, что ключ у нее просто так не выпросишь. Я перепробовала все возможные способы: умоляла, угрожала, каталась по полу, обижалась, ругалась, искала ключ сама, будила ее ночью, снова обижалась, плакала, приказывала, просила по-плохому, просила по-хорошему, пыталась обменять ключ на заколку…

«Ты ведь сама мне его отдала, что же теперь ноешь?»

«Я отдала, чтобы ты не давала мне переедать в три часа ночи… и ты, как назло, хорошо справляешься с задачей…»

Наверное, лишний раз пообижаться — это тоже легкий способ получить радость.

Я останавливаюсь у входной двери и резко замираю. «Черт! Греческий йогурт!»

Она не удивляется тому, что я забыла его купить. Возможно, йогурт был своеобразной проверкой, которую я не прошла.

— Зато я купила тебе корзиночки!

— Молодец, — искренне хвалит она. — Ого, молоко… правда, не обычное…

— Угу, теперь попробуем клубничное!

— Овсянку ты тоже на клубничном будешь?

— Ага! — я победно качаю головой, уже представляя вкус розовой каши.

Она смешно закатывает глаза.

Вечером мы смотрим не интересный фильм про зомби и жуем попкорн из моей заначки. Она ест соленый, я — сладкий, сырный и соленый, потому что вместе вкуснее.

— Он идиот!? Зачем надо было туда идти? — восторженно спрашиваю я, чуть не уронив миску на пол.

Она пожимает плечами.

Кино мы тоже смотрим по-разному. Я ору на каждом нелепом моменте, пугаюсь маньяков в маске и комментирую всякий шаг героя.

— Нет! Ну, он что, не слышит, что за ним идут! А этот, главный, идет так, типа незаметно!

А еще я плачу на трогательных моментах и заливаюсь слезами, если все заканчивается похоронами.

Она все полтора часа сидит, ни испытав не одной эмоции и не сдвинувшись с места (я еще три раза бегаю в туалет). Иногда она поддерживает меня обнимашками или успокаивает, заваривая чай, если герой оказывается настолько тупым, что терпеть его не возможно.

— Нет, ну ты слышала, что он сказал!?

Она кивает.

— Нет, ну так же нельзя! Можно было и по-другому все сделать…

А потом фильм приходится приостановить, и я начинаю рассказывать, как бы поступила на месте главного героя, и как бы можно было обыграть сюжет интереснее. Она все внимательно слушает и, кажется, уже не горит особым желанием досматривать кино до конца.

Мы ложимся спать в 23:30, предварительно убрав крошки с кровати.

Я закрываю глаза. Наверное, ей приснится что-нибудь захватывающее.

А мне лишь черный экран.

Я открываю глаза.