Я уже не человек
Лунный свет выхватывает из темноты очертания женской фигуры. Она двигается плавно, скользя по комнате так легко и свободно, будто танцует с тьмой. Будто она и есть кусочек тьмы, которой захотелось дать себе немного телесности и ощутить, каково это – быть человеком. В комнате загорается свет – неяркий, он хорошо освещает только стол, рядом с которым находится. Очертания становятся чётче, становится понятно, что в комнате не дух и не призрак.
Сквозь бледную кожу просвечивается паутина синих вен, бездушное лицо, красные глаза смотрят искусственным пустым взглядом, и вся она по-кукольному ненастоящая, идеальная, от того и пугающая, ведь в этом рукотворном творении нет ни грамма живого небрежного очарования несовершенства.
В ней нет жизни. И комнату будто окутывает таинственный туман, и в воздухе застывают ледяные маленькие иглы, что неприятно колют кожу, пробираются в лёгкие, нарастают на горле, что становится невыносимо дышать. Никто не может вынести этого пронзительного взгляда стеклянных глаз, в которых отражается не душа, а геенна огненная.
Никто, кроме неё.
– Герта, ты готова? – Жуань Мэй аккуратно раскладывает инструменты рядом с операционным столом.
– А ты сама готова, Жуань Мэй? – Герта подходит ближе, шурша белой сорочкой, – как часто ты резала людей?
– Мы обе знаем, что ты не человек, Герта.
Герта дёргает уголками губ. Жуань Мэй прямолинейно-бессердечна, она кидает правду как ножи: легко и аккуратно, но острая сталь всегда находит свою цель. Впрочем, именно этим она и привлекает. Жуань Мэй не боится обидеть собеседника, возможно, потому что её душу мало что тревожит, а её глаза очень похожи на стеклянные глаза Герты. Только вместо огненной реки там замёрзшее озеро, на дне которого заточен сам дьявол.
Герта в лёгком повороте подходит к столу, садится на него, закидывает ноги и подаётся назад, опираясь на локти.
– На самом деле я до последнего не верила, что ты решишься. Я думала, мы ограничимся ядами и передозировками лекарств.
– Ты сказала, что я имею право просить всё, что захочу.
– Да, но никто ещё не просил моего тела. По крайней мере в таком ключе.
Жуань Мэй молчит и лишь проводит пальцами по ряду скальпелей перед собой: выбирает ли нужный или по какой-то причине оттягивает начало. Герта с любопытством наблюдает: человеческое начало борется с жаждой знаний, общественная мораль с собственным набором ценностей, и даже если все соглашения одобрены с обеих сторон, душу точит червячок такой типичной человеческой жалости. И Герта видит, как Жуань Мэй резко и беспощадно выдергивает паразита, как уверенно берет скальпель, перехватывает предплечье Герты и делает вертикальный надрез.
Герта даже не сразу осознаёт, всё происходит в полной тишине, Жуань Мэй не предупреждает – просто берёт и делает. Они же договорились. Рана затягивается примерно за две секунды.
– Ты что-нибудь почувствовала?
Герта качает головой, а Жуань Мэй делает пометки в тетради.
– Ты боишься причинить мне боль? – равнодушно бросает Герта.
– Это часть эксперимента. Никто не даёт сразу максимальную дозу.
– Значит, хочешь помучить меня?
– У нас был договор, но если ты передумала…
– Для учёной ты слишком легко сдаешься. Или же… – Герта резко поднимается, оказываясь в сантиметре от лица Жуань Мэй, – какие-то чувства сдерживают тебя?
Жуань Мэй не отстраняется, не отрицает, просто молчит, и лёд в её глазах ни на мгновение не дрогнул, дьявол так и остается там, скованный своей тюрьмой.
– Не дергайся, – Жуань Мэй хватает Герту за плечи и укладывает обратно, – иначе… ты будешь мне мешать.
Неаккуратный надрез ножа уже не страшен Герте – ей и сотня ран, проколов насквозь, тысячи пуль, что выходят из твоего тела вместе с куском мяса, не грозят. В лучше случае она что-то почувствует.
Скальпель снова погружается в плоть, на этот раз чуть глубже, и Жуань Мэй почти убирает его, как на её руку давит чужая ладонь, лезвие с тихим чавканьем опускается глубже, податливое мясо расходится, лопаются вены, кровь, густая и тёмная, практически не выступает на поверхность, и всё лезвие утопает в ней. Жуань Мэй бросает недовольный взгляд на Герту, сбрасывает чужую руку и достает скальпель. Рана заживает медленнее.
– Злоба не идёт тебе, – Герта даже не смотрит на свою рану, – боль – единственное, что я могу сейчас чувствовать. В какой-то мере. Она уже притупилась, за столько лет мое тело к ней просто привыкло. Поэтому не дуйся на меня, но смотреть, как ты режешь меня словно кошку, а я даже не могу ничего почувствовать, утомительно.
– С болью ты ощущаешь себя живой? Точнее, создаёшь себе иллюзию жизни?
И снова Жуань Мэй преподносит ей чистую и острую в своей открытости правду. Кто-то мог бы подумать, что она манипулирует, хочет задеть или играется на чувствах собеседника, но Герта знает, что Жуань Мэй чужды подковерные интриги, а чужая злоба не радует, когда твое собственное сердце припорошено инеем. Это открытый, почти невинный интерес исследователя, как ребенок спрашивает порою неудобные и странные вещи только лишь из любопытства.
– А ты ощущаешь себя живой, когда режешь живое существо, Жуань Мэй?
– Вампира сложно назвать живым существом.
– Или это убеждение, которым ты прикрываешь свои остатки морали? Скажи, тебе правда никогда не хотелось провести ножом по тому, кто ещё дышит? Чье сердце бьётся? Возможно, он даже находится в сознании и видит тебя…
– Я ученая, а не мясник, – Жуань Мэй говорит четко, будто ставит точку в этом вопросе, отрезает все дальнейшие разговоры, точно и безжалостно, – но если ты так хочешь что-то ощутить, снимай сорочку.
Герта не реагирует, лишь хватается за края сорочки и полуленивым движением стягивает с себя, обнажая полупрозрачную кожу с синеватым оттенком. Ей всё равно на то, что произойдет дальше, и разве можно удивить ту, что живёт уже тысячу лет. Если это получится, Герта будет только рада. Самый большой скальпель оказывается в руках Жуань Мэй, она проводит рукой от низа живота до груди, не то гладит в успокаивающем жесте, не то примеривается.
В науке нет места нерешительности, и рука твердо ложится ниже груди, нож вспарывает кожу, рассекает мясо, глубже-глубже… останавливается и двигается вниз, вспарывает живот, кровь пузырями вырывается наружу, покрывает кожу густым покровом темной лавы – словно тектонические плиты расходятся, и из недр земли вырывается огненное марево. Жуань Мэй убирает кровь, раздвигает кожу и мышцы, делает ещё надрезы для удобства, обнажая внутренние органы, и поднимает глаза на Герту.
Она улыбается. Хотя тяжело дышит (странно, ведь ей не нужно дыхание, остаточный рефлекс?), и губы кривятся некрасиво и пугающе, но сейчас Герта чувствует. Словно искра, пробегающая по проводам и умирающая, достигая чьей-то квартиры – такие же сейчас бегает по всему её телу, колются, бьют током и жгут её мертвое окоченевшие тело. Жгут так, будто оно ещё живо. Герта смеётся, запрокидывая голову назад, и в этом смехе звучит весь ужас этого мира, тёмный, пугающий звук, с которым дьявол вырывается из ледяной тюрьмы и вещает о кончине этого мира. Мерзкое наслаждение чужой обречённости, только вот обречена здесь сама Герта. Это её личная драма, она здесь и актриса, и зрительница, и палач, который после выступления должен вынести приговор дерзкой героине. Только вот ничего не шелохнется в девушке, что сидит рядом с ней, и нотки ужаса не проникнет под кожу, она лишь смиренно ждёт, пока этот приступ пройдёт.
– Почему ты до сих пор можешь чувствовать боль? Твоя нервная система не должна была атрофироваться?
– Это ты мне скажи, учёная.
– Я возьму кусок твоей плоти на анализ.
– Можешь хоть на куски меня порезать.
– Это бессмысленно.
Жуань Мэй фиксирует куски мяса, рассматривает внутренние органы: кишечник, желудок, печень – они потеряли свой цвет, будто их припорошили пеплом, но выглядят в точности как человеческие. Только в них нет никаких процессов, и смысла тоже нет, либо Жуань Мэй своим примитивным человеческим взглядом не может увидеть всего.
– Я хочу знать, как работают твои органы, – Жуань Мэй касается кишок, погружая руку в мягкий мясной ворох органов и крови.
– Ты уверена, что они работают?
– Что ты чувствуешь?
– Я не знаю, щекотно? Когда ты кромсала мое тело, было приятнее, если честно, – язык Герты как хлыст, бьёт метко и точно, только до Жуань Мэй все равно не достаёт.
– Я же могу делать, что угодно?
– Что угодно. Давай, удиви меня.
И Жуань Мэй берет нож, протыкает им печень, вырезая кусок. Герта дёргается, из горла вырывается хрип, а на губах расцветает хищный оскал. Жуань Мэй превосходит все ожидания: она и правда легко переступает через собственную человечность. И, кажется, когда Жуань Мэй смотрит на чужое вскрытое тело, когда касается внутренних органов, лёд в её глазах начинает трескаться, и оттуда виднеется огромная черная волосатая лапа с острыми когтями.
– И ты вскрыла меня как последнюю свинью только чтобы покопаться в кишках и отрезать кусок печени?
– Это лишь предварительные этапы, меня интересует… твое сердце.
Сердце чудовища – звучит даже романтично. Но люди слишком идеализируют обычный орган, впрочем, если Жуань Мэй хочет…
– И что ты будешь делать, вскроешь мне ребра?
– Я думала об этом, но я ещё не изучила твои кости, поэтому…
Руки ложатся на грудную клетку. Жуань Мэй прощупывает рёбра, а после делает надрез и запускает руку прямо в грудную клетку. Человеческое мясо ничем не отличается от мяса животных, и если вы можете его не только касаться, но жевать и проглатывать, почему этот жест должен вызывать отвращение. Лёгкие на ощупь рыхлые, будто они должны разложиться, но какая-то неведомая сила не даёт им этого сделать. Жуань Мэй не выдерживает и проводит кончиками пальцев по рёбрам изнутри как по клавишам инструмента – всё-таки и в ней есть нотка романтизма. Она проникает дальше, раздвигает лёгкие и касается сердца. Жуань Мэй знает, сосуды тонкие, и если она потянет, сердце легко останется в ее руках. Такое хрупкое и беззащитное – поэтому она окружила себя такой броней из ребер, самое важное, самое драгоценное в (не) человеческом теле.
– Если я вырву твое сердце, у тебя отрастёт новое?
– Не знаю, попробуй.
– Насколько сильна твоя регенерация?
– Ты у меня спрашиваешь? Ты первая сумасшедшая, кто решила изучать вампиров.
– Потому что вы единственные, кто может жить вечно.
Герта знает, что её сердце холодное, кровь не проходит через него, не разливается по венам – она просто есть, как вода в застоенном озере, которое медленно превращается в болото. Все её процессы заморожены, остановлены, и она вся просто существует, без изменений и движения, вечная стагнация. Одно тело, один образ, одна суть на тысячи лет без права перерождения и сброса, без права начать всё сначала. Только вот не поэтому Жуань Мэй так тянется к Герте, что находит связь между ними, и что-то роднит ее с безжизненным вампирским телом. Может, Жуань Мэй тоже погрузила себя в вечную стагнацию, и вся она заморожена изнутри . Может, она уже разлагается.
Может..
…Между ними и нет отличий?
И всё-таки Жуань Мэй достаёт руку, оставляя сердце на месте, убирает фиксаторы, возвращая мышечную ткань на место и наблюдая, как раны начинают затягиваться.
– Надеюсь, ты довольна, – у Герты вновь спокойный и расслабленный вид, будто не у неё только что ковырялись в сердце, – только ты, Жуань Мэй, ищешь секрет вечной жизни у того, кто мёртв, не чувствуешь иронии?
– В науке ответы часто находятся в самых неожиданных местах.
– Как скажешь, по крайней мере ты правда смогла заставить меня что-то почувствовать, а это даже не моя часть сделки, – Герта приподнимает уголки губ, – так что у меня двойная выгода.
Жуань Мэй молчит, а Герта думает, что в этой комнате больше не осталось людей.