Я щас коллапсирую

Небольшая фигура, хрупкая, будто стеклянная игрушка, но твердая и неподвижная, как мраморная статуя, расположилась на белом матрасе поверх скрепящего, словно отчаянно стонущего, заржавевшего железного каркаса подобия кровати. Длинные, давно уже начавшие выцветать, волосы, казалось, растворялись в безжизненно чистом до тошноты полиэстре. Ни одной ворсинки и ни одной пылинки – всё омерзительно идеально.

В этой бессмысленно крохотной, пустой и уже, по ощущениям, давно мертвой людской оболочке столь серого и невзрачного существа читалось отсутствие человеческого начала и окончательная пропажа всякого смысла. Не более, чем кроваво гнойное пятно на выстиранной, хрустальной простыне этой хлипкой лечебницы. Тонкая кожанная плоть, покрытая везувианскими шрамами, походящими скорее на зеркала души, ссадинами, грязью и мелкими царапинками, из последних сил сдерживала находящееся внутри тела... что-то. Выпирающие ребра готовы были вот-вот вспороть грудь и вырваться, как пружинка, единственными за жизнь того трупа объятиями. Худые запястья походили скорее на еще не обглоданные кости – мясной каркас растворялся в скучной атмосфере слабости и падения.

Палата начала стремительно покрываться черными пятнами, разъедающими белоснежно чистые стены, отравляя лечебницу изнутри. С уже потемневшего и размякшего потолка капала отвратительно едкая слизь. Медленная, вязкая, липкая. Онемевшими ледяными пальцами будет мерзко к ней притрагиваться. Да и не хотелось – чувство впитывающегося в предметы угнетения считывалось безо всякого осязания.

По всему периметру отравленной комнаты стоял мертвенный смрад, обоняемый заложенным носом. Некоторые слёзы не нашли выхода через помутненное сознание сверкающих глаз или кровавые раны мирского отчаяния и начали застревать в горле комом молчания, закладывая нос вселенской тоской. Печалью существования.

Это не гниль.

Скорее, ощущение присутствия.

Оно склизким ядом впитывалось в предметы – от бесцельно лежащей на полу ручки, до запасной стерильной одежды, словно протертой наждачкой от почти несмываемой грязи. Присутствие капало на деревянный пол с потолка, превращая всю палату в склизкое пространство отвращения и материальных эмоций. Присутствие выпадало осадком в соседних комнатах – наверное, неподалеку отсюда уже кроваво кашляет, задыхаясь, молодой психиатр, загрязненный всё той же сумрачной слизью. Крайне маловероятно, что он сможет дожить до следующего сеанса. Придется прекратить приём лекарств, остающихся светлыми расстворяющимися точками в гнилом пространстве пребывания.

Небольшое окошко закрыла пелена – стены тоже могут плакать в этом удушающем ночном одиночестве. Но будет плохо, если навязчивый и нарочито невинный солнечный свет начнет проникать в эту никчемную палату, походящую на камеру тошнотворно излюбленной тюрьмы освобождения. Отсутствие тьмы ускорит и без того быструю коррозию.

Или, всё же, сможет замедлить?

Никто не пытался узнать.

Никто не хотел.

В этой черной, словно отравленной полуночным сумраком, комнате сравнимо белый цвет сохранила лишь одинокая койка. Она отчаянно скрипела от неосторожного прикосновения и, видно, была готова в любой момент рухнуть. И он точно рухнет – это лишь вопрос времени, ответ на который зависит лишь от распространения и впитывания мерзкой слизи.

Однажды ведь разрушится всё.

Органика тоже может распадаться собственным присутствием – ядовитые руки касаются шеи, ускоряя разложение и личностный распад. В таком действе не было ни боли, ни отвращения. Скорее, пустота и наполненность. Словно ножом прорезали кожу, высвобождая душу, но та, в свою очередь, выбрала диссоциацию – теперь её осколки вместе со слизью одиночества и осадками присутствия въедаются в разлагающиеся стены, созидая и разрушая.

Глаза закрыты. Не вышло открыть. Да и что изменится от пустых серых, как эти давящие на голову стены в начале распада, глаз? В них нет смысла.

Ничего не имеет смысла.

Сдаётся, именно в этой стерильности проявляются смысл и его отсутствие. Проявляется всё – красивое чистое белье. Проявляется ничего – отсутствие ворсинок и намёка на жизненное пользование.

Бессмысленный диагноз врача, произнесенный так жалостливо и от усталости безразлично одновременно, уже ничего не изменит – не сделает присутствие громче или тише, не заставит мир стекать с потолка цветной рекой так же, как и не сможет уговорить яд проникнуть в легкие с летальным исходом.

Отсутствие смысла – существование и нет.

В отсутствии смысла находится смысл.

Отсутствие смысла зарождается в гниющем потолке и стекает по белым стенам палаты, капая на еще не начавший разлагаться пол. Отсутствие смысла представляет собой аромат чудовищного смрада, исходящий не запахом – оно обоняется стонами, слышится серостью, ощущается ничем.

Ничего – должно быть, это конец.

Мраморная статуя рушится, стекло трескается, а тяжелые темные веки поднимаются, оголяя замутненный хрусталь.

Он всё еще здесь – гниль где-то есть, но болезненно чистые коридоры не дают ей покоя. Она где-то внутри – спряталась в легких, не давая дышать, укрылась в сердце, не давая улыбнуться слабому рту, стала частью души, которой не существует.

Превратилась в отсутствие смысла.