Я понимаю вампиров

Я понимаю вампиров.

Неприятно говорить такое даже самому себе.

Сжимаю, разжимаю кулаки, предвкушая, как стану дробить кости, выбивать челюсти, крушить черепа.

Я слышу, как закипает сила внутри меня.

Я – Бог!

Я круче всех!

Ррррррраааа!

Скрип какой-то.

Морщусь.

Противен самому себе.

Мяса кусок, даже не туша – чертов окорок.

Соберись!

Ты – Дьявол!

Машина убийства!

Чушь.

Дешевка.

Тухлый пафос, вялая встряска перед боем.

Мне нужна злость.

Руки-ножи.

Убивать.

Как прежде.

Стать яростью.

Кувалдой, которой выбивают дух.

Жую капу.

Рано вставил.

Капа горчит.

Я понимаю вампиров.

Слышу, как они роятся во тьме.

Вызревают в канализации.

Голые, бледные, морщинистые.

У них облезлые кольчатые как черви, хвосты.

У вампиров невероятно чуткий слух.

Запахов они вообще не различают.

Вампир вылупляется из грязи.

Точно, как намерен я.

Рррррааааа!

Уже лучше.

Слышу, хлопнули двери.

Побежали, шлепая, шаги.

Ты – смерть! 

Железные кулаки.

Выйди и вырви славу, пояс, имя.

Зубами!

Зубами рвать.

Ворваться.

Король на час.

Мочить! Убивать!

Я потею.

Едкий запах ацетона.

Почки сдали, иуды.

Почки мне отбил Горилла Фил

«Хочешь ссать сидя, как девчонка, - встретил он меня на входе в зал, - или сдохнешь, как мужик, стоя?»

Кадык.

У Фила был острый как кусок щебня, кадык.

Выжившие вампиры вылезают из первородной тьмы.

Побираются на помойках.

Нападают на кошек и птиц.

Замечали, собаки всегда обходят их стороной.

Собаки - это неудачливые вампиры.

Те, в ком потух разум.

В ком сдох инстинкт.

Кого сняли с когтя.

Вампир жрет стоя.

Все суслики – крохотные степные вампиры.

Вампир не останется на коленях.

Когти обдерет, а поднимется.

Вампир прижимает жертву к стене, приникает, страстный любовник.

Он может бесшумно, практически без фрикций.

Но изначальное танго, ноги сюда, корпус вперед.

Прижать, давить, держать.

Ррррррра!

Почти хорошо.

Они меня слышат.

Они слетают с крыш и фонарей.

Они пробивают скорлупу штукатурки.

Они покидают тайные гнезда.

Мчат сюда.

Белые охотники ночи.

Но они опоздают.

Сегодня опоздают.

Я чую, как бинты схватили мне руки.

Я слышу скрип.

Скрааааааааа.

Это мои зубы стиснули капу.

Зубы.

У вампиров нет зубов.

Только язык. 

Дерьмовая присоска.

Вампир впивается в шею, языком ищет вену.

Говорят, это поцелуй льда.

Говорят, он хорош.

Дьявольски чуток.

Вампир слушает стон крови. 

Тот отдается во впадине присоски.

Звучит эхом.

От этого звука вампир плывет.

Знаете, почему женщина никогда не оттолкнет вампира?

Раааааааааа!

И гаснет, мигает свет.

Я готов!

Я встаю.

Я готов!

Вампир чуткий.

Вампир нежный.

Никто не целовал девушку так трепетно.

Точно в последний раз.

Я встаю.

Колени хрустят как печенье.

Вампиры умирают от трех причин:

Старость – их кости превращаются в мел.

Глупость – вампир раскрывает людям свою природу, и те убивают вампира.

Неудача – вампир падает на рельсы метро, ложится в солярий, пьет из серебряного кубка чесночный чай.

«Время, - в раздевалку заглядывает мой менеджер Слизняк Тони, Антоха Кривопал, у него жирно набриолиненные волосы, с них капает, глаза Тони похожи на лежалый виноград, Тони гудит в нос, Тони похож на спаниеля. - Ты готов?»

Он хочет меня подбодрить.

Я думаю о вампирах.

Пять раундов по три минуты.

Прежде я мог бы выстоять все двадцать.

Но теперь.

Я с сомнением гляжу на свои выломанные в стороны, забинтованные колени.

Свои худые, будто лакированные руки.

Я не ел восемь месяцев.

Мой живот – пустыня.

Мои мысли – рифленая доска для стирки.

«Ты сдох там что ли?» - Тони-Тони, если я сдохну, тебя даже панель не прокормит.

Он помогает мне влезть в халат.

Я помню, как надел его в первый раз.

Вышитые китайские драконы.

На мне была маскарад. 

Первый шик.

Тогда все выходили в масках.

Коридор шатается вокруг.

Я слышу редкие хлопки в такт своим шагам.

Рра - скрипят двери.

За ними абсолютные чернила.

Рра - приоткрываются и следят.

В коридоре мы одни.

Коридор делает тик-так.

Переваливается с ноги на ногу.

Дохлая утка.

Я приникаю к стене.

Ложусь на нее.

Я плачу.

Я обдираю со стены чешую старой краски.

Я слышу, как охает Слизняк.

«Ты ж на ногах не стоишь», - он бьет меня.

Хлещет слабой жирной рукой.

Бессильной как газета.

«Ты должен выйти, - трясет меня Тони за отвороты халата, - Два раунда, и мы заберем четверть ставки. Два гребаных раунда».

Не знал, что голова моя может так болтаться.

Безвольный пучок редиса.

Рра! Рра! Хохочет коридор.

Помню, как у меня не встал.

У вампиров есть кочерыжка?

Слизняк Тони прижимает меня к стене.

У него изо рта пахнет тальком.

«Ты жрал тальк?»

«Совсем одурел?! - я лежу на спине, вокруг головы Тони - кривой нимб, Тони хлещет меня по щекам, они горят. - Встаааааааа-вай!» 

«Дай мне поссать».

Как есть, стоя на одном колене, достаю член.

Он крохотный как стручок гороха.

Я давлю, давлю, давлю из себя.

Но выкатывается лишь горошина мочи.

Чертовы почки.

«Давай, - канючит Тони, обжигает мне загривок своим шепотом, - давай, вот так. Вот так!»

Мы обнимаемся, две потасканные шлюхи.

Он на ощупь ищет вену.

Я стискиваю зубами галстук.

Слизняк Тони дал свой.

Нет, Слизняк Тони такой нипочем не надел бы.

Это галстук Антона Кривопала.

Его липкий галстук.

Его сраный галстук.

Моя горькая капа.

В вену бьет холод.

Забирается мне в душу.

Торнадо.

Я откидываю голову, и оно рвется у меня из пасти.

Лампочка в коридоре выжигает след кометы у меня в глазах.

Я слышу смех.

Мы хохочем, одно старое брехливое существо.

Я чувствую, как Тони трется об меня брюхом.

Я слышу хруст его пуговиц.

Я помню хрен Тони.

Раза в три больше моего.

Он будто слышит мои мысли.

Слизняк Тони лыбится как умалишенный.

Он шлепает меня огромными бессильными лапищами.

Хохочет.

Слизняк Тони рад, что его погремушка больше моей.

Он мужик.

И я мужик.

Пора.

Рррррраааааа!

Я сжимаю кулаки до хруста.

Как божественно они звучат.

Я заслоняюсь рукой от света.

Тони подпрыгивает рядом, плешивый щенок.

«Идем! Идти! Мы должны! Идти!»

Бом! - гремит мой шаг.

Я выступаю как колосс.

Бом! - коридор дрожит в предвкушении.

Бом!

«Ширинка», - шипит Слизняк Тони и машет рукой, точно стряхивает.

Точно.

Я запихиваю рукой причиндалы, я точен и строг.

Я гребаный циркуль.

Ногами рррраз!

Я иду убивать.

Рррррррааааааа!

Мой рык летит дальше по коридору, обдирает стены, роняет мебель.

Я здесь царь!

Я иду.

Зал погружен в маслянистую тревожную темень.

Она скрипит, шипит, ворочается.

Зал доверху набит людьми, как брюхо Тони жирными кишками.

Тут и там звенят искры.

Это очки отражают одинокую лампу на рингом.

Она шатается.

Под ней слоями плавают облака.

Сигары, трубки, папиросы.

Я ненавижу запах горелого табака.

Запинаюсь.

Тони подхватывает меня.

Шепотом материт.

Я выплевываю капу.

Вон!

«Пошла вон!» - ору я. 

Мой голос должен звучать как Иерихонская труба.

Но я себя не слышу.

«Рррррра! - ору я. - Рррррррааааа!»

Темнота вокруг щелкает, будто там давят тараканов.

Это они смеются.

Смеются надо мной.

Надо мной!

«Твари! - ору я. - Выходи! Я готов! Я жду!»

Тони стискивает мой загривок.

У него бешено холодные руки.

«Два раунда, - шепчет Тони, но они слышат, они все слышат и хихикают, они хихикают и показывают на нас пальцем.

Я ложусь на ринг и протискиваюсь под канатами.

Лампа качается надо мной.

Качка.

Ринг дает мне поддых.

Почему так шатает?!

Мы на корабле?

Я переворачиваюсь на спину и так, лежа, срал я на ваши лица, стаскиваю халат.

Поднимаюсь на четвереньки.

Встаю.

Держусь за канаты.

«Рррра?» - спрашиваю я ночные джунгли как львенок отца.

«Два раунда!» - в полный голос вопит Слизняк Тони.

Они зажигают фонарики.

Теперь у всех есть фонарики.

В глаза мне бьет свет. 

Я отворачиваюсь.

Белые призраки мечутся передо мной, кривляются и хохочут.

От света не спрятаться.

Я знаю, что они видят в перекрестье лучей.

Я начинаю грызть нижнюю губу.

Мне нужна кровь.

Полный рот крови.

Я пропускаю момент, когда он появляется. 

Возникает напротив.

Он сошел с небес?

Вырос в своем углу ринга как гриб?

Я не узнаю его.

Пока он не снимает маску.

Я хрюкаю.

Я начинаю ржать.

Я икаю.

Мне конец.

Это Челяба.

У него острое лицо грызуна.

И длинные, под метр, руки.

Челяба.

Мне конец.

Я чувствую, как моча бежит по ноге.

Слава богу, я обоссался.

«Если простоишь раунд», - уши мне обжигает знакомый голос.

Цинк!

«Если простоишь раунд, мы вас отпустим», - говорит Цинк.

«Если простоишь раунд, мы дадим три штуки», - издевается Цинк.

«Если останешься на ногах, мы дадим еще штуку».

Челяба оказывается совсем рядом.

Я вижу его рваные уши.

Челяба – казах, урюк драный.

Челяба протягивает руку.

Он готов начать.

«Готовы, - что за день? Нас судит Ирландец - брат Цинка, - по углам. Начали».

Челяба взрывает мне солнце.

Канаты удерживают от сокрушительного нокдауна.

Но ноги не держат.

Дрянные ноги.

Слабые ноги.

Бааааам!

Ринг выбивает из моей головы пригоршню мелочи.

Она звенит и сверкает перед глазами.

«Три, - отсчитывает Ирландец, - четыре».

Две секунды боя? Три?

Я встаю раком.

Слышу, как щелкают затворы телефонов.

Снимайте, суки.

Даром!

Я берусь за канаты.

Челяба стоит с протянутой рукой.

Он серьезен.

Он всегда уважает противника.

Как коса траву.

А, к черту!

Опираюсь на его руку.

«Готов? - перед глазами плавает лицо Ирландца, - подними руки. Руки!»

Голые кулаки.

Мало, кто знает, на что они действительно способны.

Но мне они нужны не затем.

Мне нужны пальцы.

Свободные внезапные пальцы.

Он не успевает дернуться.

Ирландец не успевает дернуться.

Я вбиваю пальцы ему в глаза.

Рррррра!

Я перебиваю ему трахею, слыша, с каким диким хрустом она вминается.

Ррррррааааааа!

Челяба мерцает мне навстречу.

Я достаю его из воздуха.

Я вырываю ему два ребра.

Ррррррааааа!

Челяба – человек. 

Он падает. 

В его легких закипает кровь.

Кровь!

РРРРРРРРАААААА!!! - взрывается зал.

Они вскочили со своих мест.

Они размахивают телефонами.

Они вопят.

Я перемахиваю через канаты.

Где же ваши камеры?

Где свет?

Я ныряю в потное море тел.

Я мчу.

Я лечу.

Я разбиваю зеркала лиц.

Я разрываю портьеры тел.

И слышу вой.

Это их зловонные души устремляются в ад, где будут гнить, пока не сдохнет сама Земля, пока ее труп не сгниет им вслед.

Такие хрупкие.

Это все мел.

Мел рук.

Мел птичьих клеток, в которых судорожно бьются черные сердца.

Мел пальцев.

Они ломаются от одного моего прикосновения.

Те, что помоложе, пытаются бежать.

«Вы старые! - рычу я. - Вы слишком старые! – рычу я. – Я знаю вас, - рычу я, - вот так дерьмо!»

Они бьются о двери.

О запертые снаружи двери.

Слизняк Тони не подвел.

Я ищу.

Я задыхаюсь и ищу.

Я ищу молодость.

Я нахожу ее по звуку.

Я прижимаю ее к стене.

Настойчивый неловкий любовник.

Девушка.

Зачем ты пришла сюда?

Ты чей-то ужин?

Чья-то игрушка?

Питомец?

Наследник?

Слуга?

Ты – мой ужин.

Моя игрушка.

Моя радость.

Я вырываю вставные челюсти.

Я приникаю ртом к ее шее.

Я отпускаю язык.

Я слышу, как восстает от ужаса и желания ее кровь.

Я ем.

Боже!

Впервые за восемь месяцев я ем.

Хррррр-бом! Хррррм-бам!

Удары.

Тяжелые.

Глубокие удары.

Автоматические удары.

Они призвали слуг.

Трусливые твари.

Я слышу их обоссанные мысли.

Топоры.

Дробовики

Мммм, мой старый приятель.

Калашников.

Не терпится вонзить в меня свои клыки?

Я слышу скрип серебра.

Это пули вибрируют в обоймах от нетерпения.

Я отступаю на ринг.

Слизняк Тони разберется.

Та-та-та-та-та.

Я слышу выкрики и стоны.

Слизняк Тони разбирается. 

Ррррррррраааа-тр-тр-тр-тр-тр!

Я слышу ужас.

Он шипит, испаряясь из вен тех, кто еще жив в этом зале.

Забился под кресла.

Спрятался.

Я залезаю на ринг.

Тащу за собой футляр девицы.

Он пуст.

Но еще теплый.

Согрей меня, красавица.

Я роняю ее рядом с Ирландцем.

Тот еще шевелится.

Я отпускаю его.

Какой хрупкий череп.

Как мееееедлееееенно хрустит он под моей ногой.

Я делаю это громко.

Надежно.

Я улыбаюсь тьма, и та начинает кричать.

Кто-то кричит в зале.

Кричит.

Кричит.

Кричит.

Это ты кричишь, Цинк?

Это вы кричите, мрази!

Ирландец не кричит.

Ирландец – костяная мука.

«Уговор! - надрывается Цинк, - у нас был уговор!»

«Уговор, - бормочу я беззубо, я шепелявлю, роняю слюну, дергаю головой как паралитик, - два раунда».

Лампа надо мной качается.

Колодец и маятник.

«Мы поквитаемся с тобой! - рычит Цинк. – Ты труп!»

Из моей руки свисает хребет его брата.

Как легко было вытащить эту мертвую змею из его остывающего тела.

Нет его.

Нет больше Ирландца.

Череп бьет меня по колену.

Рыжие патлы Ирландца метут пол.

«Ты хочешь реванш?» - мое горло как труба из мятой жести.

Я сиплю и свищу.

В этом миг они врываются в здание.

Они заполняют весь воздух мельтешением и писком.

Поздно, как всегда.

Где вы были, белые птицы?

Они подхватывают меня, пеленают в кокон.

Ангелы несут меня прочь.

Цинк воет вслед: «Мы сожрем тебя заживо!»

Я почти отрубаюсь.

Мы летим над городом, который меня выблевал.

Исторг.

Бросил гнить в грязи. 

Мы летим над пустырями.

Где неудачливые мои братья и сестры дерутся, подпрыгивают и лают.

Мы летим над подвалами.

Где мальчишки набивают кулаки.

Мы летим над парками. 

Где парни тренируются целоваться.

Мы летим над канализацией.

Она рак, что опутал метастазами темный город.

В ее тьме копошатся мои дети.

У них облезлые, кольчатые как черви, хвосты.

Мы летим. 

Хребет Ирландца выскальзывает из моей руки.

Череп Ирландца разбивается о мостовую.

Чертовы ангелы уносят меня вдаль.

Но я слышу, как Слизняк Тони спрашивает Цинка: 

«Хочешь реванш? Это будет стоит. Дорого стоить, друг мой».

Цинк хочет.

Его колотит дрожь.

Но он хочет.

Он не может отказаться.

У города может быть только один хозяин.

Я посылаю им фак, но ангелы мечутся как припадочные.

Никому нет до меня дела.

Поэтому я засовываю свое мнение туда, где ему место.

В задницу.