Я отказываю небу

Я отказываю небу. . .

Я отказываю солнцу и луне. . .

ᅠᅠ“Нет ничего страшнее, чем человек.”

Критика повальная, желание Властей отправить его на верную погибель и красная форма: мундиры, от которых претит кровью и смертью.

Когда Данковский говорит о госпитале, Генерал глядит на него тяжело из-под нахмуренных бровей. Разговор с ним выходит краткий:

ᅠᅠпока панацеи нет, спасения для города также не будет.

И нет, не то, чтобы Даниил безмерно любит людей, кличущих его столичной фифой, скорее. . .Жалеет их? Вернее, не желает быть причастным к столь отвратительным приказам и, что более важно, не хочет видеть гибель того единственного решения, которое способно вернуть к жизни его великий труд.

Александр Блок кажется холодным до одури. Покой он находит в сигаретах, а с солдатами он сдержан даже тогда, когда руки их уже покрыты сыпью под старыми бинтами, а с лиц не сходит гримаса ужаса. В свете ночных фонарей черты почитаемого генерала кажутся резкими и слишком прямыми на фоне остальных хитросплетений города.

Александр Блок, временами, водит затекшими плечами, редко когда жестикулирует, рассказывая что-то, и, по большей части, выступает в роли внимательного слушателя, обрывая историю на нужной себе точке единой командой.

Данковскому кажется, что тот не слезает с опиатов, однако даже банальные вопросы о подобных вещах не несут никакого смысла: у Блока закалка и желание взвалить все на свои плечи весят гораздо больше любых изматывающих эмоций на второй золотой чаше.

Даниил первые несколько дней наблюдает за Блоком лишь со стороны. Думает все, как к угрозе этой новой, необузданной, подход найти.

Вот только у генерала терпения больше, чем у столичного бакалавра, потому Даниил в один момент просто раздраженно появляется в соборе, меж красных витражей, усталого взгляда инквизитора и кипы бумаг.

ᅠᅠ“Мне нужно. Я требую с Вами разговора”, — выпаливает он среди высокого потолка и медленного тиканья, словно пытается словами своими несколько раз ранить Генерала, как из револьвера.

Все пули со свистом, правда, летят мимо, и не звучат эхом ни угрозы, ни попытки обнадежить или убедить промозглого вояку в наличии лекарства.

Когда Даниил слышит, как к нему медленно подходят, и когда осознает, что даже такая дерзость воспринимается генералом как само собой разумеющееся, он невольно поддается этому спокойствию среди бушующей городской бури.

Они оказываются за собором, вдали от чужих глаз и ушей. В горле у Данковского стынут слова, а Блок, кажется, даже не желает вытягивать их, в отличие от всех тех, кто буквально за плечи бакалавра трясет, требуя ответ.

Данковский глядит на его крепкие плечи среди мрачнеющего вечером города, смотрит, как тот уже привычно тянет сигарету из портсигара, и вновь поступает неразумно. Так, словно до последнего пытается превратить угрозу всему городу в надежду лишь для себя одного.

ᅠᅠ“Я хочу вернуться с Вами в столицу. Я не намерен умереть здесь” — здравого смысла куски и сделанные за эту неделю записи позволяют ему выпалить это. Там, в столице, есть еще шанс все вытянуть, в то время как здесь у города и Артемия с попытками приготовить лекарство в запасе оставается считанная пара дней.

Блок, вопреки ожиданиям, даже бровью не ведет. “Будь по-Вашему” произносит и кивком кратким отвечает. Ни больше, ни меньше.

У Данковского в голове в это мгновение что-то трескается: принципы, быть может, вопрос правильности решения и швы башни, которую он на скорую руку ранее все пытался зарисовать, но так и не смог подобраться к ней хотя бы с какого-нибудь ракурса.

Танатика должна жить, а для того, чтобы жила она, в добром здравии должен быть и ее автор.

Трусость?

Быть может.

Но Даниил всегда был расчетлив и не любил безрассудно лезть на рожон.

Бычок сигареты падает в урну. Генерал возвращается в собор, Данковский же — в Омут.

Вещи собрать.

Стук колес поезда, все еще запах гари в носу (или, быть может, он уже успел въесться в черепную коробку?). Даниил уснуть не может, потому в каком-то затуманенном отчаяние тянется к паре прибереженных на черный день сигарет.

Эта ночь кажется ему той самой темной, после которой обычно наступает рассвет.

Чудятся ему крики, взрывы и то нетронутое ни одной смертью лицо.

Генерал, отстраненный генерал глядит на горы трупов и огромные пожары. Даниил тогда запомнил его глаза: чистые и ясные, словно подобное стало обыденностью для него.

Даниилу тогда, рядом, казалось, что Блоком управляет сам Дьявол, и что ангелы вот-вот затрубят как перед Страшным Судом.

Но не было ни рогов и хвоста, ни ангелов, ни оркестра их жуткого. Только поезд, вагон, изначально предназначенный для самого Блока, и его слова о том, что Даниил мог отдыхать здесь столько, сколько ему потребуется.

Блок появляется только через несколько часов. Хмурый, сутулый, словно на спину его водрузили могильную плиту. Он валится на один из стульев, совершенно не обратив внимания на Данковского поначалу. После — извиняется за подобный вид и интересуется без особого энтузиазма, не найдется ли у того спичек.

Спички имеются. Вот только у Блока руки трясутся так, что он переламывает порядка пяти штук. После которых вновь извиняется и, кажется, совершенно сдается.

Его лицо в свете пары ламп выглядит старее, чем в городе. Морщины, пара мелких старых шрамов, тусклые глаза.

ᅠᅠ“Вам бы отдохнуть” — Даниил произносит это в тишину, словно заливая воздух в поезде каким-то липким раствором. Эти слова, кажутся ему совершенно неуместными, но генерал Пепел, все также отстраненный от людей генерал, поднимает на него голову.

ᅠᅠ“Да, надо бы. Вы внимания на меня не обращайте”, — в его глазах кратким блеском появляется печаль. Та, которая ядом просачивается в вены и орудует там, разрушая форменные элементы.

Блок опускает голову в собственные руки. Вдох его кажется слишком тяжелым даже для здешней атмосферы, и Даниил чиркает спичкой о коробок, аккуратно прикрыв ладонью небольшой огонек.

ᅠᅠ“Держите”, — именно в этот момент он впервые понимает, что весь образ Генерала, рассудительного и спокойного генерала, трескается на части.

Блок прижимается к огоньку краем сигареты. Не роняет ни единого слова после: только затягивается, отравляя собственными мыслями все вокруг.

Даже сейчас он не просит помощи.

Сейчас, находясь на грани раздирающих собственную душу чувств и похоронок в руках, не позволяет себе поведать Данковскому о боли.

ᅠᅠ“Александр, Вам если поспать надо, у меня снотворное было”, — Даниил тщетно пытается подобрать слова, не особо надеясь на согласие, но возведенные Блоком стены внезапно сыпятся к его ногам.

ᅠᅠ“Да, буду рад. Спасибо Вам”.

Ароматный чай, запах свежей выпечки и шоколада. Даниил разглядывает с любопытством чужую небольшую кухню в казенной квартире. Ничем не примечательная, разве что солнце из окна с белой деревянной рамой забавно играется с седеющими волосами Александра. Светлые пряди выбиваются из общей лохматой картины, с предплечься соскальзывает плохо закатанная рубашка, когда он добавляет в чай несколько цветков ромашки и ложку меда.

ᅠᅠ“Вам не простудиться бы, знаете. Холодно сейчас” — произносит все также спокойно, но Даниил замечает приподнятые уголки губ.

На столе скатерть белая, уже старая, но почти чистая. Блок отправляет туда все, что из съестного в доме есть: прямо-таки стол богатый старается накрыть для гостя. Даниил — первый из не-военных, кто появляется здесь. И, в отличие от улицы холодной, стены здесь пропитаны неким генеральским теплом: желанием оберегать и защищать.

Блок ставит пару тарелок, и к чаю добавляются бутерброды с разными начинками.

ᅠᅠ“Я обычно ем не дома, прошу простить, что все так скромно”, — проговаривает Александр, и на лице его, обычно очерненном синяками под глазами или исполонованным морщинами недовольными, проскальзывает румянец.

Даниил смеется. Звонко и искренне.

ᅠᅠ“Мне и этого хватит, не беспокойтесь”

Угроза для Властей становится его щитом. По крайней мере так он думает, позволяя себе поправить седую прядь.

С фронта письма доходят небыстро. Людьми досматривают, потому подробности в них излишни.

Даниил открывает новое, только с печатью сорванной. Пара монет иностранных, почерк размашистый и быстрый.

Искренность.

Сквозящая меж слов.

Блок не умеет писать стихи и рисует не самым лучшим образом, но каждый раз старается заполнить линиями или завитками углы старой бумаги.

Даниил скользит пальцами по чернилам. Кажется ему, что вместе с ними приходит и запах пороха с фронта.

Столичному бакалавру не стоит лезть во все эти политические игры. Потому Блок и не рассказывает ему ни о планах, ни о раненых солдатах. Каждый раз старается как-то скрасить серые будни одной-двумя незатейливыми историями.

Даниил ему верит, в отличие от всех остальных.

И признаться себе не желает в том, что, получив заветный номер поезда, полетит к перрону в числе первых.

Тепло сменяется холодом за один день.

Некогда угроза, оказавшаяся мягким одеялом, вдруг выворачивает Данковского наизнанку.

Все заканчивается, когда в кабинете появляются люди в форме.

ᅠᅠ“Мы изымаем все, что связано с Вашей “Танатикой”. По приказу генерала Блока” — отражается эхом в голове. И Данковский вновь вспоминает старые, некогда важные слова.

ᅠᅠ“Нет ничего страшнее, чем человек.”

Генеральская квартира кажется пустой, хозяин ее не выказывает и капли извинений. У него от удара алеет щека, но Даниил, пытавшийся растрясти его на эмоции Даниил, терпит поражение как в самом начале.

ᅠᅠ“Так нужно было”, — отвечают ему с привычной отстраненностью.

ᅠᅠ“Так нужно было” — отдается эхом в его голове, когда ноги сменяют ступени лестницы.

Блок разрушает все, что Даниил вокруг них строил. Или, быть может, просто открывает Данковскому глаза на криво

лежащие кирпичи?

Кабинет пуст. Изымают даже письма.

И Даниилу впервые за долгое время кажется, что тогда, еще в городе, эмоции зря взяли верх.