Я никогда не любил

— Я никогда не любил солнце. Чёртов огненный шар иссушает всё, на что проливает своё излучение. Какая бесцеремонность! Даже сейчас, в феврале, когда этого излучения минимум, его всё равно достаточно, чтобы испарить влагу с моей сетчатки. Мерзость. Летом же... Даже вспоминать не хочу что творит этот ебучий диск. Зимой ещё ладно, если холодно — можно утеплиться. А если жарко уже ничего не сделаешь. В июле квартира нагревается так, что даже ночью не остывает до комфортной температуры. А уж днём и на улицу выйти нельзя — поджаришься как карась на сковородке.

Болезненно худой человек стоял возле окна. Бледное лицо, выпирающими скулами и большими глазами напоминающее вяленую чехонь, освещалось мягким светом снежного зимнего дня. Ни одна черта не свидетельствовала о его возрасте. Вернее, все они находились в странном противоречии друг с другом. Тёмные глаза ещё сохраняли огонь юности. Тонкая кожа зеленоватого оттенка без единой морщины подошла бы ребёнку, пусть и не самому здоровому. Но неаккуратная борода клоками своими свидетельствовала о зрелости. Волосы, блестящие от кожного сала, уходили назад и сплетались в толстую косу до пояса. Чёрную как уголь, но с прожилками давно появившейся седины. Длинная, почти до колен, некогда клетчатая рубашка явно большего, чем нужно, размера висела на плечах словно на вешалке. Со стороны вообще сложно было сказать, есть ли под ней что-то. Казалось, если вдруг сквозняк ворвётся в комнату, рубашка заколышется словно штора, не обнаружив под собой тела. Заношенная до потери цвета и формы, она давно лишилась своего окраса. Клетка превратилась в серо-зелёное болотное месиво, а ткань начала распадаться на волокна, покрывая манжеты и край воротника торчащей во все стороны бахромой. Из закатанных до локтей рукавов торчали длинные тонкие руки, безжизненно свисающие вдоль тела.

За спиной послышался глухой металлический звук. Похожий на скрежет сдавливаемых толщей воды стен подводной лодки. Вместе с тем, звук очень отдалённо напоминал вздох.

— Ладно, ладно, всё. Сейчас будет как раньше. — С интонацией ребёнка, которому запрещают смотреть на вспышки сварки обиженно сказал человек, и начал поправлять тяжёлую глухую штору, перекрывшую почти весь дневной свет.

Маленькая комнатка, разделённая шкафом на две половины, погрузилась во мрак. Только небольшой луч света, нашедший в ветхой шторе проеденную молью дыру, словно прожектор батискафа выхватил стоящую на полке шарообразную колбу с синей жидкостью и пластиковой фигуркой дельфина. На химическом море стоял штиль, и дельфин спокойно спал у поверхности.

— Я никогда не любил Москву. Нет, если я рождён здесь, это так надо. Да и пригодился где родился, как говорится. Но всё же, всегда, вообще всегда, со школы ещё я чувствовал себя здесь чужаком. Будто бы даже часовой пояс мне не подходит. Сколько раз я пытался восстановить режим сна. Всё бестолку. Сплю днём, ночью бодрствую. Если бы у меня был выбор где рождаться — непременно бы родился где-нибудь ещё. Может в Америке. Америка мне ближе. В конце концов, я мог бы заниматься тем же, чем и здесь, но в Сан-Франциско. Уж там бы точно было повеселее чем здесь. Может совсем иначе бы всё сложилось, родись я в Америке. Был бы одним из тех вечно улыбающихся квотербеков в чёрных рейбенах, женился на какой-нибудь кантри-певичке. Может группу свою музыкальную организовал бы. Трава на берегах залива святого Франциска зеленее. Это факт.

Во двор хрущёвской пятиэтажки, своими стенами из силикатного кирпича будто бы пытающейся слиться с окружающей февральской серостью, плавно и почти бесшумно вкатился майбах цвета ультрамарин. Едва он пришвартовался между почти занесённой снегом волгой и детской площадкой в виде разноцветного пластикового корабля, задняя дверь открылась, и в рыхлый снег с кусками замёрзшей коричневой грязи уверенно опустилась нога в ботинке из кожи крокодила. Затем, сопя от напряжения, из уютного омута салона вывалилось всё остальное: коренастая приземистая фигура с широкими плечами спортсмена, пивное пузо, туго обтянутое шоколадно-коричневым кашемировым свитером с высоким горлом, расстёгнутое мятое на спине дорогое пальто, голова на жирной шее, валиком нависающей над воротником сзади, щёгольские усы с аккуратной джоннидепповской бородкой, и не менее щёгольские солнечные очки с маленькими круглыми линзами. Всё вместе складывалось в невысокого мужчину лет 50-ти, молодящегося, некогда атлетичного, но постепенно сдающегося перед надвигающейся старостью. Опухшее красное лицо свидетельствовало о тяжком похмелье.

Мужчина распрямил спину, гордо задрав голову вверх, вдохнул холодный московский воздух, немного потряс ногами, не то расправляя джинсы, не то разгоняя кровь по затёкшим конечностям. Водитель, сухой поджарый паренёк с видом энергичного и перспективного провинциала, в два прыжка оказался у багажника, подхватил из него большой и туго набитый пакет с эмблемой супермаркета, и без слов протянул мужчине. Тот выхватил пакет из его рук и пошёл в сторону крайнего подъезда.

Миновав двор, припаркованные машины, жёлтую лавочку у входа, он оказался перед зелёной металлической дверью. Домофон вопросительно мигал красной полоской.

— Так, какая там квартира... — Не полагаясь на свою память и не пытаясь вспомнить, он сунул руку в карман и достал салфетку с сине-голубыми пятнами расплывшихся чернил.

Но при попытке ввести номер, домофон выдал ошибку, для непонятливых сопроводив её противным звуком.

Звук этот словно бур стоматолога, задевший нерв, эхом пронёсся по улитке внутреннего уха, причиняя страдания.

— Что за чёрт... — Мужчина поморщился, затем ещё раз взглянул на бумажку, ещё раз ввёл номер квартиры. Снова ошибка, снова домофон раздражённо ругается.

— Зараза... — Мужчина отвернулся, плюнул и вздохнул. — И что теперь? Сим-сим откройся?

К его удивлению, дверь и правда открылась. Из пахнущего подвальной сыростью подъезда вышел заспанный узбек с помятым лицом пролежавшего неделю в реке утопленника. Оранжевая жилетка, надетая поверх пуховика, своим жизнерадостным цветом оттеняла выцветшую на севере смуглую кожу, и добавляла ей нотку чего-то скорее мёртвого, нежели живого. Под мышкой он держал лопату для уборки снега, похожую на большое весло.

Мужчина схватился за ручку, и, пропустив дворника, вошёл внутрь. Пройдя один лестничный пролёт, встал перед коричневой дверью, испачканной чёрной краской. Разводы краски были и на стене вокруг, на полу и даже на потолке. Всё это выглядело так, будто кто-то умудрился сильно испугать бездомную каракатицу, мирно спавшую на батарее в тепле подъезда.

Нажатие на звонок ничего не дало. Мужчина постучал костяшкой согнутого указательного пальца. Аккуратно, и вместе с тем настойчиво.

— Я никогда не любил людей. Люди высокого о себе мнения, но всё что у них на самом деле есть — это их страсти. Они слепо идут за ними, пытаются удовлетворить их. Но это голод, который никогда не будет удовлетворён. Люди в желании его заглушить заходят всё дальше и дальше, портят себе жизни, портят жизни другим, уничтожают природу, сходят с ума. Максимум, что они получают — редкие минуты ощущения заполненности внутренней пустоты. Кто-то пытается обмануть систему и объебаться наркотой, дешёвым заменителем реальных стимулов. Кто-то бежит от своего разума и глушит алкоголь. А по итогу вся их жизнь прыжки из одной ямы в другую, в надежде, что следующий прыжок приведёт их в принципиально другое место. А другого места и нет. Смысл прыжков в том, чтобы прыгать и смешить богов. И всё. Вот.

Спустя долгие секунды безответной тишины, за дверью послышались шаркающие шаги.

— Кто там? — Прозвучал высокий голос из квартиры.

— Это я... В смысле, это я, Сергей. В смысле, Сом. От отца. — Немного растерявшись ответил мужчина, произнося слова с лёгким английским акцентом.

— Аааа... Ну хорошо, сейчас.

Дверь дважды хрустнула старым замком и отворилась. В дверном проёме показался бородатый, очень худой человек в длинной рубашке. Из-под которой торчали голые тонкие как спицы ноги, завершающиеся чем-то средним между валенками и домашними тапочками.

— А где Конёк?

— Конька перевели на другое направление, он больше не может приходить. Отправили в Шэньчжэнь. Теперь я за него.

— Ладно. Заходи. Дверь закрой за собой. — Сказал равнодушно странный обитатель квартиры и нырнул вглубь.

Сом сделал шаг внутрь, хлопнул дверью, хрустнул замком.

— Обувь можешь не снимать. Осторожно в коридоре, под ноги смотри, не споткнись. — Послышалось с кухни.

Сом снял пальто, нащупал на стене вешалку, повесил. Взял пакет, и отправился на кухню, осторожно переступая бесчисленные трубы, трубки и шланги, в полном беспорядке лежащие на полу коридора. Словно корневая система дерева, они толстым пучком выходили из тьмы дверного проёма ванной комнаты, и скрывались в темноте гостиной.

Тонкий человек в некогда клетчатой рубашке стоял у заставленной кучей хлама столешницы и набирал из бутылки воду в электрический чайник. На кухне давно не убирались и по всему было похоже, что недавно прошло наводнение, оставившее в комнате беспорядок, влагу и грязь.

Сом положил пакет на стул, на второй сел сам. Затем, чтобы прервать повисшее молчание, решил представиться ещё раз.

— Так значит, ты — Анатолий? Я — Серёга. Позывной Сом. Можешь меня так и называть. — Сказал он вскочив и протянув руку.

Анатолий не повернув головы закончил заполнять чайник, поставил его греться. Затем, не обращая внимания на застывшего с протянутой рукой мужчину, подошёл к пакету и заглянул внутрь.

Сом убрал руку и, хрустнув коленями сел обратно, так же резко, как и вскочил.

— Телятины не было? — спросил Анатолий нахмурившись.

— Я пол Москвы объехал, не было! Говорят, вообще давно уже не завозили, — театрально вспылил Сом и возмущённо пошевелил усами.

— Ну... Ладно, что ж теперь... — Сказал Анатолий. Затем достал из пакета пластиковый кузовок, поднёс к лицу, вглядываясь в написанное. — Доширак кимчи. Хм, кимчи. Интересно.

— Я всего понемногу взял. Босс сказал получить у Конька инструкции, а он звёзды обмывал, не в кондиции был, пробулькал что-то, я только понял дошираки с телятиной, да кофе три в одном. Всяких приколюх ещё набрал, колбаса там сырокопчёная, пельмени, печенье вон. Юбилейное. Кофе там, внизу. На пару недель хватит, наверное.

— Я никогда не любил отца. Впрочем, как и отец меня. У этого седобородого дона жуана страшный недуг — недержание угря в штанах. Потому таких бедолаг как я наберётся с сотню по всей планете. Разве может всем хватить отцовской любви, если больше половины из нас продукт случайных интрижек? Ладно если б моя мать была Афродитой, красавицей, богиней. Ну или полубогиней хотя бы. А тут... Недоразумение какое-то произошло, старый хер водочки перепил да завалил первое что попалось под руку. К несчастью, дело было во время его инспекции гидрологического ядра восточно-европейской равнины. И матушка моя попала под цунами этого желания. Рождённый как шутка, на любовь я претендовать и не мог. Да какая любовь, я отца толком и не видел. В глубоком детстве пару раз, потом он уехал к себе и вот уже три десятка лет мы с матерью вдвоём тут сидим, в этой проклятой Москве. Есть ли у меня вообще отец в таком случае? Гомеопатический отец. Капля спермы, растворённая в мировом океане. По одну сторону этого океана я, по другую — он.

— Так значит, Конёк на повышение ушёл? — Спросил Анатолий.

— Да, можно и так сказать. В тех краях сейчас много всего происходит. Реки там — моё почтение. Китайцы развернулись, плотины строят такие, что Земля вращаться медленнее стала. Каналы, порты... Гигантское у них всё. Кадров не хватает, у Конька там перспективы самые радужные. — Сом замолчал, подумал, и добавил — В хорошем смысле радужные, не это самое...

— Да понял я. — Усмехнулся Анатолий.

Чайник изменил шум на более низкий, задёргался на своей подставочке, и, щёлкнув кнопкой, выключился. Анатолий залил кипятком лапшу в пенопластовой ванночке, закрыл крышкой.

— А тебя в это болото за какие грехи сослали? — поинтересовался он, присев на деревянный, некогда белый подоконник и скрестив руки на груди.

— Не, а чё сразу сослали-то?! — Сом неубедительно возмутился.

— Да брось, я же всё понимаю. Пропитание мне возить не бог весть какое важное дело.

— Я не только дошираки здесь возить буду, знаешь ли.

— Всё равно сослали же. На наши берега если и повышают, то молодых. Где накосячил?

— Ай, долгая история, да и не особо интересная... — Сом как-то внезапно обмяк и махнул рукой. — Я закурю?

— Кури, если расскажешь.

Сом отправился в прихожую, достал из кармана пальто чёрный бархатный мешочек. Вернувшись, сел за стол, развязал тесёмки и извлёк на свет божий трубку, табак в круглой жестяной баночке, палочку-топталку и позолоченную зажигалку зиппо. Привычно в несколько движений набил в чашечку терпко пахнущий дорогой табак. Щёлкнул крышкой зажигалки, прикурил.

Анатолий с любопытством следил за процессом.

— Иль Цеппо, — важно сказал Сом, смакуя дым. — Итальянская. Подарок от друзей с Адриатики.

— Я никогда не любил жизнь. По-хорошему, конечно, жизнь надо бы любить. Но как любить что-то, в значительной своей части состоящее из страданий? Иной раз вообще мысль закрадывается, что страдания это и есть жизнь. Живёшь себе живёшь, а вокруг тьма. Ничего хорошего, ни просвета. Только рутина, только неудачи, только течение времени, толкающее тебя всё ближе и ближе к могиле. По идее, счастье могло было быть причиной эту самую жизнь любить. Но не знаю как у других, может и есть где-то люди счастливые и начинающие день с улыбкой, лично у меня счастье будто бы осталось где-то позади. Будто я выпил эту чашу тогда, в юности, и всё что мне осталось — капли. Которые скорее заставляют вспоминать о прошлом, нежели наполняют моё существование яркими красками.

— Короче, как всегда, всё в бабу упёрлось, — начал свой рассказ Сом. — Сам я из простых, потомственная арбатская босота. Уж не знаю какой чёрт потянул моих родителей в Штаты, видимо кровь турецкоподданных бурлила в ожидании приключений. Переехали мы когда я обычным советским школьником был. Приключения закончились сразу же, как только мы оказались в районе Брайтон Бич. Дальше никуда не поехали. Отец всю жизнь работал в починке обуви, мать продавала рыбу в магазине. Пили страшно. Бедность, крошечная комнатка в сыром доме столетней давности. Соседство с крысами и тараканами. В школе мне было тяжело без языка, я забил на занятия, меня выперли. Меня воспитала улица. Она же дала закалку, показала как важно воспитать в себе мужика. Как важно держать себя в форме и иметь возможность в нужный момент двинуть кулаком в зубы. Алкашку и вещества я всегда избегал, видел это всё у родителей, поэтому идти по тому же пути не хотел. Но, думаю, сломался бы очень скоро. Это только со стороны там сто путей и сто дорог. Когда ты дышишь этим воздухом, как-то волей-неволей понимаешь, что американская мечта — это только мечта. А мечты сбываются далеко не у всех. По-хорошему, если у тебя ничего нет по праву рождения, то большая удача в жизни поиметь хотя бы возможность. The Возможность. Она тоже ничего не гарантирует, но хотя бы как маяк укажет в какую сторону грести.

Анатолий достал из стола вилку с тремя зубцами, снял крышку, перемешал лапшу. Затем попробовал.

— Херня, — прокомментировал он. — Но есть можно, пойдёт.

— Так вот, в одно утро, на пробежке по променаду... Ну, знаешь наверное, у нас там пляж, променад. Я там бегал каждое утро. Так вот, там, на берегу я случайно встретил твоего отца. Как-то парой слов обмолвились, он предложил вписаться в одно дельце. Я сначала не понял кто передо мной. Но чуйка сработала, показалось, что не простой это мужик. Где-то глубоко внутри зажглась мысль: вот она — возможность!

Анатолий жевал лапшу быстро двигая челюстями, словно перемалывающая креветку рыба-спинорог.

— Выполнил поручение, — продолжал Сом, — дальше-больше. Втянулся в дела, поднял бабла. Пошёл на постоянную службу, начал карьеру делать. Спустя годы стал капитаном, потом и вовсе адмиралом. Служил верой и правдой. Дослужился до больших звёзд, больших дел. Но, как я уже говорил, пришла женщина и всё испортила. Хотя, я испортил, скорее. Ладно б обычную девку себе нашёл. Нет же, надо голубых кровей. Дочь самого босса. Ты, кстати, должен знать. Она твоя сестра сводная, получается. Истера.

— Слышал про неё, но лично не знаком. — Ответил Анатолий и отпил из кузовка бульон. — Херня дошик, не похоже на кимчи вообще. Но сама лапша норм. Питательно.

— Ну вот. Леди и бродяга могут быть вместе только в романтичном мультфильме. В реальности бродяга получает пинок под свой рабоче-крестьянский зад и катится далеко-далеко.

— В Москву, например, — ехидно заметил Анатолий.

— Да, в Москву. Это ещё мягко со мной обошлись, поблажка за годы верной службы. Могли бы в Варанаси отправить, с Гангом работать.

— Зато почётно как, священные воды, между прочим, — Анатолий вслух засмеялся.

— Нет уж, спасибо. Тут хоть порт пяти морей, кто бы что ни говорил.

— Ладно-ладно... Что в итоге, как батя спалил-то?

— Да братец её, Гудзон, гандон редкостный. Мы с Истерой увлеклись, как-то забыли про всё на свете. В итоге и я дела забросил, и она. Кончилось всё потопом, Бруклин залило к херам. Босс в ярости, как так, мол, местные дары приносят, чтут старика, а такая хуйня по беспределу происходит. Авторитет мол подрывает это досадное происшествие. Так бы он дочь отчитал за аварию на участке, да и всё. Но тут этот гнидогадоид влез и сдал нас с потрохами. Мезальянс босс стерпеть не мог. Истеру налысо обрил, меня отправил на другой конец планеты.

— Мда уж... Скверно вышло.

— Да не говори... Короче, как говорится: хочешь быть разбойником — не люби принцессу.

Из комнаты послышался гул, словно от идущего по трубе мощного потока воды. Затем глухой удар и всё смолкло.

— Надо мать проведать. Сом, а хочешь я вас познакомлю?

— Да не знаю... Хотя, давай, раз уж мне тут с вами дела делать.

Они встали из-за стола и пошли в комнату.

— Я никогда не любил свою мать. Впрочем, как и она меня. Как можно было полюбить жизнь, когда я не нужен ни отцу, ни матери? Хотя я единственный ребёнок у неё. Более того, у нас с ней особая связь, можно сказать мистическая. Или даже больше — волшебная. Это и хорошо, с одной стороны, и в то же время настоящее проклятье. Я зависим от неё, она зависима от меня. Мы друг без друга не можем. И, тем не менее, она меня не хотела. Я бы в свою очередь тоже не хотел такую мать, холодную, злую, эгоистичную. Но, нити судьбы прядутся не нами. Так вышло. Папа не старался, мама не хотела. А я? А у меня выбора нет. Я просто существую. Не было любви в моём происхождении, нет любви и в моей жизни. Вот.

— Ээээ, а... Как? В смысле... Здраствуйте... Что ли... — Сом остолбенел, едва только Анатолий включил свет.

Почти вся крохотная площадь половинки комнаты хрущёвской однушки была занята клубком из труб, патрубков, датчиков со стрелками, каких-то бачков, вентилей-задвижек, штуцеров, змеевиков. Всё это было продолжением труб, выходящих из ванной комнаты. Они сплетались в некое подобие крайне сложно устроенного самогонного аппарата, одновременно напоминая газораспределительный пункт и парижский центр Жоржа Помпиду. Весь этот загадочный механизм был явно старым. Трубы по большей части заржавели, местами виднелись следы ремонта — заплатки, хомуты. В некоторых местах ржавые ранки кем-то заботливо забиты деревянными колышками. Сквозь которые подтекала вода, образуя на полу лужицы. Воздух был влажен до такой степени, что казалось, ещё чуть-чуть и влага начнёт собираться в туман. Слышался тихий гул движения воды внутри, иногда разбавляемый звуком падения капель в подставленные кое-где тазики.

— Знакомьтесь. Это — мама. Гидронаблюдательный узел номер 33. — Анатолий встал, упёршись кулаками в пояс. — А это, — он указал рукой на Сергея, — Сом. Наш новый помощник, вместо Конька.

Узел издал глухой звук, что-то вроде очень тихого пароходного гудка.

— Приятно познакоми...ться. — Выдавил из себя Сом.

— Удивлён? — улыбаясь спросил Анатолий, довольный тем, какое впечатление на Сома произвела эта встреча.

— Признаюсь, да. Я многое повидал, но... Что вообще... Почему...

— Не вдаваясь в подробности, это такая штука, которая позволяет мне отсюда следить за состоянием водных контуров в радиусе 500 километров вокруг. Ты всё равно не поймешь как оно работает. А я плоть от плоти. Тут одних только датчиков штук сто. — Он обошёл механизм, заглянул куда-то вглубь сплетения труб. — Слышишь гул?

Сом стоял остолбенев, всё ещё не веря своим глазам.

— Не, не слышишь. Вернее, не так как я. Я-то различаю тончайшие нотки в течении воды. Сейчас гул чуть ниже, чем должно быть. А это значит... — Анатолий залез ещё глубже. Его тонкие конечности стали удивительно похожи на трубы и шланги, из которых состояла его мать. — Ага, вот тут на датчике хорошо видно: значение допустимого обледенения канала им. Москвы близко к критичному. А это значит что? Надо поработать.

Анатолий вылез из сплетения труб. Скинул рубашку, оставшись в набедренной повязке, покрытой чешуёй крупной рыбы. Затем подошёл к шкафу, достал из него бусы из замысловатых ракушек, надел на шею. С полки снял колбу с дельфинчиком, приладил на верхушку посоха, стоявшего до этого момента в углу. Едва колба встала на место, химическое море в ней пришло в движение, и дельфин начал кувыркаться, словно играя в волнах.

— Я никогда не любил свой дар. Может, я странно выгляжу, может, я странно живу, но есть у меня силы поддерживать естественный ход вещей. Вернее, влиять на него. Всякое случается, мир сложно устроен. Должен кто-то следить за тем, чтобы стихия не слишком бушевала. Особенно, когда люди чтят богов. К ним с уважением — и они отвечают своим благоволением. Например, могут отправить своих детей помогать. Жаль только, гордые исполины своих детей особо не спрашивают. Особенно крутостью нрава отличается мой отец. О скверном характере Посейдона люди догадались ещё в древности. Но я даже не знаю что лучше — быть простым смертным и приносить дары в положенный срок, или быть полубогом и всё время стоять на страже естественного хода вещей. Отца я не видел уже давно, но как приковал он меня к матери, так и судьба моя оказалась предрешена. Мда уж... И не отвлечься, и не предаться человеческим радостям. Скверная судьба. Зато какое могущество, скажете вы. Но вы всего лишь люди, вы, как я уже говорил, идёт за своими страстями. Видите власть и бежите сломя голову её подбирать. А власть с рождения это золотая клетка. Долг перед семьёй хуже тюрьмы. А ведь я даже никогда не любил свою семью. Если это можно назвать семьёй. Родился, подышал воздухом свободы, а как возмужал, как дар окреп — сразу следи за потоками. Дрянь, а не жизнь. Что я сделал, чтобы меня навеки заперли в этой комнате? Почему я не могу хотя бы... Ай да ладно, что уж говорить. Судьба такая у нас, видимо. Истеру вон батя налысо обрил. А что она такого сделала? Не пришлось бы скрываться, глядишь и вышло бы всё приличнее, и следила бы за рекой как надо. Полубогом быть просто отвратительно. Ты можешь полюбить, как обычный человек, но из этого ничего не выйдет — ты принадлежишь другому миру, который живёт по другим законам. Законам этим нет дел до твоих чувств. Богам всё, тебе — случайно попавшаяся крошка счастья, которую ты будешь вспоминать потом всю жизнь. Даже не так, крошка надежды на счастье. И все эти истории кончаются одинаково. И все мы оказываемся в этой точке. Где мы ничего и никого не любим. Даже если когда-то нашли в себе силы полюбить хотя бы один раз. Чёртова Москва, чёртова зима. Чёртов февраль. Никогда не любил февраль. Будто создан для того чтобы сентиментально страдать. Ну, раз такое настроение, надо и для работы выбрать что-то подходящее. Что тут у нас... Не то... Не то... Опля, оно! Ну, да прибудет со мной сила Посейдона.

Анатолий включил музыку. Звуки начали сотрясать стены.

Не утонет, не утонет, не утонет…

Не заплачу, не грузи, не утонет в речке мячик.

От версаче эксклюзив больше ничего не значит.

Тук-тук, здравствуй, это я, потерялся ключ в кармане,

Губы тают на губах, не обманет, не обманет…

Он вышел на небольшой свободный пятачок около двери и начал ритмично раскачиваться, закрыв глаза.

Любовь зарядила дожди-пистолеты,

Любовь зарядила холодное лето.

Не жалко, не жалко — летит твое лето;

Щелчок зажигалки, дожди-пистолеты.

Поднял руки, опустил. Снова поднял, снова опустил. Амплитуда движений увеличилась, он начал переступать с ноги на ногу.

Нам с тобой грустить нельзя, паровоз мой на веревках,

Здравствуй лето, без тебя на стеклянных остановках

Разлетаются звеня мимо сердца, мимо-мимо

Капли летнего дождя по витринам-по витринам.

Подняв руки, Анатолий начал крутиться на месте, быстро переставляя ноги.

Любовь зарядила дожди-пистолеты,

Любовь зарядила холодное лето.

Не жалко, не жалко — летит твое лето;

Щелчок зажигалки, дожди-пистолеты.

Скорость вращения всё увеличилась и увеличивалась. Певец с надрывом кричал слова, музыка вибрациями пронизывала всё вокруг.

Любовь зарядила дожди-пистолеты,

Любовь зарядила холодное лето.

Не жалко, не жалко — летит твое лето;

Щелчок зажигалки, дожди-пистолеты.

Анатолий начал кружиться настолько быстро, что превратился в вихрь. В исступлении суфия, закрыв глаза, он крутился и крутился, пока музыка не закончилась. Затем упал на пол, всё также закрыв глаза. Бледная кожа, обтянувшая чётко выступающие рёбра, покрылась испариной, и ритмично качалась от тяжёлого и глубокого дыхания.

Сом, застывший в немом удивлении, так и продолжал стоять столбом. Вязкий гул воды в трубах и правда стал чуть выше. Анатолий жадно вдыхал воздух лёжа на полу, а по батареям стучали возмущённые соседи.