Я не успел сказать тебе

Тишина в этом городе была неправильной. Раньше она звучала как-то иначе. С гулом машин, с криками ребят на дворовой площадке, с голосом Ильи, который вечно заливисто смеялся над шутками Дани. Теперь тишина стала тяжелой, липкой, как вязкая грязь, которая засасывала в себя всё живое.

Дане казалось, что он уже не дышит, а просто существует. Каждый его вдох пах гарью и гнилью. Он был одним из последних, кто ещё ходил по этой земле на своих ногах, а не волочил их, ломая суставы. Он привык просыпаться в холодных подвалах, привык не включать свет по ночам и научился не плакать, когда находил трупы знакомых. Потому что слёзы это вода, а вода в постапокалиптическом мире на вес золота.

Но когда он увидел Илью, всё это рухнуло.

Он наткнулся на него случайно, забираясь в торговый центр за консервами. Илья лежал на бетонном полу, наполовину заваленный обломками гипсокартона. На нём была синяя толстовка, которую Даня сто раз обещал выбросить, но в тайне любил, потому что она пахла стиральным порошком и Ильёй. Сейчас она превратилась в грязные лохмотья, и сквозь них проглядывала бледная, почти прозрачная кожа и острые, выпирающие ребра.

Даня остановился как вкопанный. В ушах зазвенело. Он смотрел на это лицо, которое знал наизусть, на россыпь родинок. Илья лежал и слабо дергал ногами, пытаясь приподняться. Из его горла вырывался мокрый, булькающий, прерывистый звук, от которого кровь стыла в жилах.

Этот звук он слышал во сне. Каждую ночь. И каждую ночь просыпался в холодном поту, молясь, чтобы это был просто кошмар.

— Илья... - голос Дани сорвался на хрип. Он не узнал его. Собственный голос звучал чужеродно, словно из-под воды.

Ноги подкосились. Даня рухнул на колени прямо перед ним, не чувствуя, как бетон впивается в коленные чашечки, как острые осколки стекла режут ткань штанов. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только пустоту, которая разрасталась внутри него, разрывая грудную клетку изнутри.

Илья повернул голову. Мутные, белесые глаза без зрачков уставились на Даню. Они были пустыми. В них не было ни капли той теплоты, той искренности, за которую Даня так отчаянно держался. Илья смотрел на него как на кусок мяса. Как на пищу. Его рот приоткрылся, и Даня увидел почерневшие десны, треснувшие губы, из которых сочилась густая темная кровь.

Даня вспомнил всё.

Он вспомнил, как они встретились в университете на первой паре, как Илья сел рядом, широко улыбнулся и сказал: «Будем дружить?». Даня тогда чуть не подавился кофе, потому что от улыбки Ильи у него внутри всё сжалось. Он вспомнил, как они гуляли по ночному городу, как Илья покупал ему хот-доги на заправке и говорил, что Дане нужно есть больше, потому что он слишком худой. Даня смеялся, а сам смотрел на его губы и мечтал хотя бы раз в жизни набраться смелости.

Он не набрался. Он боялся. Трусливо прятал свои чувства за глупыми шутками, за сарказмом, за деланным равнодушием. Он думал, что у них вечность. Что он успеет. Что однажды, в какой-то день, он просто возьмёт и скажет ему: «Я люблю тебя».

Слёзы хлынули из глаз Дани потоком. Он рыдал. Не красиво, не сдержанно, а по-настоящему, навзрыд. Плечи тряслись, дыхание перехватывало, и он захлёбывался собственными всхлипами. Он рыдал не потому, что боялся умереть. Он рыдал потому, что понял: теперь он никогда не услышит голос Ильи. Никогда не увидит его улыбку. Никогда не почувствует его тепло.

Автомат в его руках казался чудовищно тяжелым. Даня поднял его, дрожащими пальцами. Дуло уперлось в лоб Ильи.

— Нет... выдохнул Даня, и голос его сорвался до шёпота.

— Нет, Иль, ну пожалуйста... Ты же не можешь так. Ты же обещал, что мы выберемся. Ты говорил, что у нас всё получится...

Илья в ответ лишь зарычал, дергая головой, пытаясь схватить зубами воздух рядом с пальцами Дани. В этом жесте не было ничего человеческого.

Даня наклонился ниже, почти касаясь носом лба Ильи. Его слёзы капали на холодную, мертвую кожу, стекали по родинкам, которые он так любил. Он не отводил взгляд. Он смотрел на Илью, смотрел на того, кому хотел отдать всё, на того, ради кого был готов умереть, и продолжал рыдать, задыхаясь от невыносимой, щемящей боли.

— Я так скучал.. - прошептал он, и голос его звучал умирающе.

— Каждый день. Ты был прав, я трус. Я никогда не говорил тебе главного. Теперь... теперь уже не скажу. Прости меня, Иль. Прости за всё. За то, что не уберёг. За то, что не сказал тебе раньше, когда ты был живым...

Даня держал в руках ружье. Он смотрел на единственного человека, которого когда-либо любил, и понимал, что его выбор это не выбор. Это приговор. Если он не сделает этого сейчас, Илья превратится в одно из тех чудовищ, что бродят по улицам. Он будет бездумно бродить, убивать и страдать, не зная, кто он и кем был.

Даня не мог допустить этого. Илья заслуживал покоя. Заслуживал хотя бы того, чтобы его последнее мгновение в этом аду было связано с тем, кто любил его безумно, до последней клеточки.

Даня шмыгнул носом, глубоко вздохнул и прижался лбом к холодному стволу автомата, зажмурившись. В его голове промелькнул тот самый день, тот самый момент, когда они с Ильёй лежали в траве, смотря в небо, и Илья держал его за руку.

— Держись, Иль. Сейчас всё закончится.

Он с силой нажал на спусковой крючок, но в последний миг, перед тем как грянул выстрел, его лицо исказилось от такой агонии, что даже у мертвых не было бы сил на это смотреть. Выстрел прогремел гулко, глухо, разорвав пыльную тишину. Даня не отшатнулся. Он остался стоять на коленях, всё ещё прижимаясь лбом к дулу, как будто пытался выстрелить в себя вместе с ним.

Тело Ильи обмякло. Глаза, наконец, закрылись. Тишина вернулась. Но теперь она стала еще тяжелее. И в этой тишине сидел на коленях одинокий, живой парень в грязной куртке, уткнувшись лицом в автомат и продолжая беззвучно рыдать.

Он убил того, кого любил. И теперь у Дани не осталось ничего.