Я не могу плакать.

Мы не видели, как ракета попала в нефтебазу, лишь ощутили толчок. Виталик первым заметил гарь и уже беспокойным голосом выдернул меня из мыслей: — «Вы видели?! Попали! Горит!!!» — после чего все члены нашего маленького коллектива побежали к окну. От внешнего мира нас защищал плохо застеклённый балкон, но никто не решился на него выйти.

Очень быстро пятеро человек оказались у окна квартиры, что была для них временным домом, и увидели клубы дыма, стремительно несущиеся по ветру. Леденящее кровь ощущение заставило нас немедленно отойти от окон. 

Я смотрела  на чёрный дым, заполняющий собой небо на горизонте, и мне не верилось. Я искренне пыталась убедить себя, что перехватывающий дыхание ужас, колючими руками сжимающий мне горло, — сон. Обычный сон. 

Атака на Львов прозвучала далеко от нас, глухо и почти незаметно, но впечаталась в память саморезами надёжней некуда.

Страшно, липко, хотелось взять и протереть стекло, будто бы дым от этого мог исчезнуть, будто этот беспокойный пейзаж можно было очистить влажной салфеткой. Хотелось зареветь, но не получалось, несмотря на искривлённые в беззвучном рыдании губы. Внутри разорвался «шарик» слёз и стёк куда-то вглубь, поселился под сердцем и давил-давил-давил.

Я не могу плакать.

Говорят, если спрятаться за несущими стенами квартиры подальше от комнат и окон, то есть шансы, что ты выживешь при попадании снаряда в дом. Руководствуясь этими рекомендациями, мы собрались в коридоре, обложившись рюкзаками с техникой.

Верхнюю одежду сразу надели на себя, на случай, если придётся бежать из дома.

Тесно, места мало, но коридор длинный, поместились все. Я сидела на полу и успокаивала кошку. Ей второй раз в жизни приходилось испытывать «прелести» поводка и она протестовала всеми лапами сразу. Её можно понять, животные очень хорошо ощущают настроение. А оно было, мягко сказать, тревожное.

В полном молчании пять пар рук усиленно листали новостные ленты пабликов и сайтов в крохотных коробочках-телефонах. Но не нашли ничего. Долгое, слишком долгое отсутствие новостей от СМИ заставляло нервничать и невольно поглядывать на запертую дверь в надежде, что твой рентген-взгляд сможет увидеть «всё-превсё» (нет). Я натурально начала себя грызть. Кто-то грызёт ногти, кто-то крутит прядь волос, а я начинаю расчёсывать себе руки и обгрызать кутикулы — нервная детская привычка.

— Нашла! — воскликнула я и тут же осела. — А нет, это мы уже знаем. Взрывы, работает оперативная группа, жертв пока не найдено... — под конец голос совсем стих.

Пятеро голов снова нырнули в телефоны. Пока я пыталась найти хоть что-то, меня не покидала мысль: «Что я хочу найти? Сколько пострадало? Куда попало? Будут ли ещё атаки?»

Те, кто бежал из Киева и в целом с восточной Украины, надеялись, что здесь им не будут грозить авиаудары и, хоть мы понимали, что происходит в стране, всё равно был некий пузырь безопасности, который помогал сохранять остатки разума и позволял продолжать работать.

«Пусто. И здесь тоже. Может, есть что-то в Google-новостях?» — подумала я и открыла браузер. Ощущения непривычные, так новости я не смотрела уже много лет. Напечатала: «Львів, вибух», несколько карточек с фото и короткими заголовками появились на экране, но информации было столько же, сколько и в пабликах — минимум. Мой стеклянный, полный непонимания взгляд таращился на яркий экран. 

«Что случилось?»

Ни в одном паблике нет даже короткого видео, фотографии или в конце концов чуть больше чем одного предложения, которое я бы и так уже не заучила наизусть.

«Что случилось?!»

Я начала проверять по второму кругу всевозможные новостные каналы.

«Почему они молчат?!?»

Я не могу плакать.

Повисло напряжение — как будто соседи сверху затопили, а у нас тут натяжной потолок и сейчас он вот-вот прорвётся. Фрея дёргала поводок и вырывалась, запутывалась вокруг ног Оли.

Мы шутили над этой ситуацией. Что ещё осталось?

Когда твои нервы отчаливают восвояси, ты можешь либо дать им сделать это, либо показать телу, что всё нормально. Пустить сигнал «мы в безопасности» в мозг. 

Очень тихо Соня и я начали болтать. Обо всём подряд: о возвращении в Киев, о том, как обустроены рабочие места дома, об увлечениях и страхах, о местах, куда хотим пойти и людях, которых хотим обнять. Лео молчал, зарывшись в телефон, а Виталик с Олей начали понемногу поддерживать беседу. Лишь бы не молчать. Лишь бы нарушить напряжённую тишину голосами в поддержку себя же.

Прошло около получаса. Тусклый жёлтый свет от старой лампы под потолком едва освещал коридор, ноги затекли сидеть по-турецки, и раздражение от верхней одежды стало расползаться по рукам и ногам.

Виталика и Соню посетила идея поискать на карте примерное место, куда пришлось попадание, какие там были объекты. Я попробовала поискать вместе с ними, хотя мои топографические навыки всегда нуждались в улучшении. Коллективными усилиями нами была найдена нефтебаза в соседнем районе, но тот дым, который мы видели, был таким высоким и плотным, что, казалось, горело совсем близко.

Мне стало невыносимо. Я ёрзала, кошка нервно ходила на дозволенную длину поводка, стараясь у меня его вырвать, тишина эфира и постукивание по экрану не успокаивало совсем. Встав с пола, я сняла пальто, отдала поводок Лео и пошла на кухню под недоумённые взгляды ребят. Уже был вечер, мне хотелось есть, думаю, остальным тоже. Толку ждать? А спагетти сами себя не сварят.

Я не могу плакать. Сидеть без дела тоже не могу.

Пока я подготавливала себе место, голова Виталика показалась из-за двери:

— Тебе нужна помощь? — спросил он. На лбу у него проступили морщины, а взгляд, казалось, считывал моё состояние.

Мотнула головой и попыталась выдавить из себя ободряющую улыбку. Хотелось побыть одной. Личное пространство — это роскошь.

Пока вода закипала, а я нарезала мясо и овощи, ещё один снаряд прилетел в город. Я замерла и положила нож с луковицей на доску. Послышался топот, удаляющийся в сторону второго балкона, который выходил на другую сторону улицы. Я высунулась из кухни в коридор.

Оля осталась сидеть на месте. Ей было тревожно от сирен, тем более от взрывов, спускаться вниз одна она не хотела, поэтому осталась сидеть на уголке кресла в коридоре, с поднесённой к губам электронной сигаретой, сложив одну ногу на другую.

— Ты как? — спросила я её. Она подняла на меня глаза. Её чуть дёрнувшаяся улыбка сказала больше, чем любые слова.

— Бомбят… — Оля оторвала от губ джулс и сделала им круг в воздухе, а улыбка резко сползла вниз, но она быстро нырнула головой обратно в телефон и я не стала её трогать дальше.

Вернувшись на кухню, я поняла, что нож держать не могу, а руки трясутся так, что скорей поранюсь, чем закончу дело. Помешала варящиеся макароны и села на табуретку, с пустым взглядом наблюдая, как за окном валят клубы дыма, а подол ночного неба окрашивался в ярко-оранжевый.

Позже мы узнали, что там, куда пришлось попадание, был бронетанковый ремонтный завод.

Я не могу плакать.

Когда ужин уже был готов (честно, не помню, как я его даже сделала), я выманила на запах соседей по квартире, и мы сели поесть. О чём-то говорили, как-то успокаивали друг друга, даже шутили, что здесь бомбить больше нечего. Я написала друзьям весточку: о жертвах, о всё ещё непотушенном пожаре, о безуспешной попытке поесть.

Проснулись мы от воя сирены «отбой», но с новостями, что пожар ликвидировали ближе к утру.

«Я не могу плакать», — говорю я терапевту позже, на сеансе. На её уже привычном холодном лице неожиданно отразилось сочувствие. Сколько с ней работаю, всегда поражаюсь, как она сохраняет спокойствие, что бы я ей ни рассказывала.

«Я не могу выразить эмоции, они копятся внутри и при любой попытке выйти блокируются, словно не могут пройти дамбу».

Она просит после сеанса выписать эмоции, которые чувствую, разрешить себе плакать и злиться, разрешить себе себя принять.

А я не могу плакать... Но пишу этот текст, чтобы объяснить тем, кто так же закупорил свои чувства от усталости и стресса, что вы не одни. Очень страшно открывать эту тёмную сокровищницу с вашим внутренним миром. Потому что этим потоком можно захлебнуться (так мы думаем). Поэтому не бойтесь попросить о помощи быть выслушанным, чтобы вас поддержали, когда вы будете открывать эту дверь в неизвестность. В конце концов, принять в себе потребность проплакаться будет честным по отношению к себе. 

Вы не одни.