«Я люблю тебя»

Весна в Киото была подобна дыханию богов — нежному, тёплому, наполненному ароматом цветущей сакуры. Лепестки кружились в воздухе, словно розовый снег, падая на каменные дорожки императорского дворца. Именно в такой день юный Алекс Албон впервые увидел его.

Он стоял у ворот внутреннего сада — стройный, невысокий, с тёмными волосами, собранными в аккуратный узел на затылке. Его карие глаза, глубокие и пронзительные, смотрели прямо на наследника престола без страха, но с почтительностью. На поясе висела катана — не украшение, а продолжение его самого. Юки Цунода был молод — всего на год старше Алекса — но уже носил звание лучшего мечника среди молодых самураев императорской гвардии.

— Господин, — произнёс Юки, склонившись в глубоком поклоне. Его голос был тихим, но ясным, как горный ручей. — Меня зовут Юки Цунода. С этого дня я буду служить вам, защищать вас и, если потребуется, отдать за вас жизнь.

Алекс смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он видел множество самураев — суровых, закалённых в боях воинов с глазами, лишёнными эмоций. Но этот... этот был другим. В его глазах горел огонь — не дикий, а тёплый, живой. И улыбка — едва заметная, но искренняя — тронула уголки его губ, когда он поднял голову.

— Встань, — сказал Алекс, и его собственный голос прозвучал для него самого непривычно мягко. — Не нужно поклонов, когда мы одни.

Юки выпрямился, и их взгляды встретились. В этот момент лепесток сакуры упал на плечо Алекса, и Юки, повинуясь какому-то внутреннему порыву, осторожно снял его пальцами. Их руки соприкоснулись на мгновение — мимолётно, почти случайно — но Алекс почувствовал, как по его коже пробежал лёгкий холодок.

— Прошу прощения, господин, — прошептал Юки, отступая на шаг. На его щеках выступил едва заметный румянец.

— Алекс, — ответил тот. — Зови меня Алекс.

Юки моргнул, удивлённый такой фамильярностью, но затем его улыбка стала шире — теплее, искреннее.

— Алекс... — повторил он, словно пробуя это имя на вкус. — Красивое имя. 

***

Их встречи стали тайным ритуалом. Каждую ночь, когда дворец погружался в сон, Алекс выбирался через потайную дверь в своей комнате и шёл в цветочный сад — место, скрытое от посторонних глаз стенами вековых деревьев и кустами цветущей гортензии. Там его уже ждал Юки.

Они сидели на траве, глядя на звёзды, и говорили обо всём на свете. Юки рассказывал о своём детстве в горной деревне, о том, как отец учил его владеть мечом с пяти лет, о том, как он мечтал служить достойному господину. Алекс слушал, затаив дыхание, и рассказывал в ответ о своей матери — тайской наложнице, которая умерла, когда он был ребёнком, о своём отце-императоре, который видел в нём лишь наследника, но не сына.

— Ты не похож на них, — сказал однажды Юки, глядя на Алекса в темноте. — На других аристократов. У тебя доброе сердце.

— А ты не похож на других самураев, — ответил Алекс. — У тебя живая душа.

Юки засмеялся — тихо, мелодично, словно звон колокольчиков на ветру. Этот смех стал для Алекса самой прекрасной музыкой в мире.

Они гуляли по улицам Киото, скрываясь под тёмными накидками, смешиваясь с толпой торговцев и крестьян. Юки показывал Алексу места, о которых не знал ни один придворный — маленькие чайные на окраинах города, где подавали лучший зелёный чай; храмы, где монахи читали сутры на рассвете; рынки, где пахло специями и свежей рыбой. Алекс, выросший в золотой клетке дворца, впервые видел настоящую жизнь — и она была прекрасна, потому что рядом был Юки. 

***

Это случилось в ночь полнолуния. Они сидели у пруда, в котором отражалась луна, и Юки читал вслух стихи древнего поэта:

«Луна в воде —

Как сердце моё,

Разбитое рябью...»

Алекс смотрел на него — на то, как лунный свет играет в его тёмных волосах, на то, как его губы произносят каждое слово с нежностью, на то, как его пальцы, держащие свиток, слегка дрожат. И в этот момент он понял, что больше не может молчать.

— Юки, — прошептал он.

Тот поднял глаза — и замер. В глазах Алекса было что-то такое, что заставило его сердце пропустить удар.

— Что такое, Алекс?

— Я... — Алекс сглотнул. — Я не должен этого говорить. Это неправильно. Но я не могу больше молчать.

Юки отложил свиток и повернулся к нему всем телом. Его лицо было серьёзным, но в глазах светилась та же борьба, что терзала Алекса.

— Скажи, — прошептал Юки. — Пожалуйста.

— Я люблю тебя, — выдохнул Алекс. — Я люблю тебя, Юки. Больше жизни. Больше всего на свете.

Тишина. Только стрекот цикад и плеск воды в пруду. Юки смотрел на него, и его глаза блестели — от слёз или от лунного света, Алекс не мог понять.

— Ты... — начал Юки, но голос его сорвался. Он сделал глубокий вдох и продолжил: — Ты не представляешь, как долго я ждал этих слов. Как долго я мечтал услышать их. Но боялся, что это грех. Что я не имею права...

— Это не грех, — Алекс взял его руки в свои. — Любовь не может быть грехом.

Юки посмотрел на их переплетённые пальцы, затем снова на Алекса. И медленно, словно преодолевая последний барьер, подался вперёд.

Их первый поцелуй был робким, нежным, словно касание лепестка сакуры. Губы Юки были тёплыми и мягкими, и он слегка дрожал — от волнения, от страха, от счастья. Алекс закрыл глаза, чувствуя, как сердце его разрывается от переполнявшей его нежности. Он притянул Юки ближе, обнял за талию, и тот ответил — сначала неуверенно, потом всё смелее, вплетая пальцы в каштановые волосы Алекса.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Лунный свет заливал сад, и в глазах Юки отражались звёзды.

— Я люблю тебя, — прошептал Юки на японском, и эти слова прозвучали как молитва. — Я люблю тебя, Алекс. Всей душой. Всем сердцем.

Алекс прижался лбом к его лбу, и они стояли так, не разрывая объятий, пока луна не начала клониться к горизонту. 

***

Это произошло осенью. Листья клёнов окрасились в кроваво-красный, и ветер приносил запах приближающейся зимы. Император — отец Алекса — восседал на троне в главном зале дворца, окружённый советниками и стражей. Его лицо было холодным, как камень, а глаза — безжалостными.

— Юки Цунода, — произнёс император, и его голос эхом разнёсся по залу. — Ты обвиняешься в измене. В заговоре против короны. В предательстве моего сына и наследника.

Алекс стоял рядом с отцом, и кровь отхлынула от его лица. Он смотрел на Юки, стоящего на коленях перед троном, и не мог поверить своим ушам.

— Это ложь! — воскликнул Алекс. — Отец, это ложь! Юки невиновен!

— Молчи, — оборвал его император. — Ты слишком долго был слеп. Этот человек использовал тебя. Он шпионил в пользу врагов короны. У нас есть доказательства.

Он кивнул, и один из советников развернул свиток — поддельный, как понял Алекс, но достаточно убедительный, чтобы обмануть всех, кроме него.

— Юки, — прошептал Алекс, глядя на возлюбленного, — скажи им. Скажи, что это неправда.

Юки поднял голову. Его лицо было спокойным — пугающе спокойным. В глазах не было страха. Только печаль и... любовь. Он посмотрел на Алекса, и в этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами.

— Я не предавал вас, господин, — сказал Юки, обращаясь к императору. — Я служил вам верой и правдой. Я отдал бы жизнь за вас и вашего сына. Но я вижу, что мои слова ничего не значат.

Император усмехнулся.

— Ты можешь доказать свою невиновность единственным способом, который достоин самурая, — сказал он. — Или ты признаешь вину и примешь казнь, или...

Он не договорил. Но Юки понял. Все поняли.

Харакири.

Алекс рванулся вперёд, но стражи схватили его за руки.

— Нет! — закричал он. — Отец, нет! Я не позволю!

— Это не твоё решение, — холодно ответил император. — Это решение самурая. Юки Цунода, ты примешь вызов?

Юки медленно поднялся. Его движения были плавными, спокойными. Он посмотрел на Алекса, и на его губах появилась улыбка — та самая, тёплая, искренняя, которую Алекс полюбил больше всего на свете.

— Я приму, — сказал Юки. 

***

Двор замка был пуст, если не считать стражи, советников и самого императора. И Алекса — которого держали двое самураев, не давая ему броситься вперёд.

Юки стоял в центре двора на коленях. Перед ним лежал белый шёлк и кинжал — танто. Его катана, та самая, которой он так гордился, была отложена в сторону. Харакири совершался не длинным мечом, а коротким кинжалом — медленная, мучительная смерть, которая должна была доказать чистоту помыслов и верность господину.

Небо было серым, и моросил мелкий дождь. Капли падали на лицо Юки, смешиваясь со слезами, которые он не мог сдержать — не от страха, а от боли за Алекса.

— Юки, — прошептал Алекс, и его голос сорвался. — Юки, пожалуйста...

Юки поднял голову и посмотрел на него. Их взгляды встретились — в последний раз.

— Алекс, — сказал Юки тихо, но отчётливо. — Не плачь. Это моя честь. Это мой выбор.

Он взял танто. Его руки не дрожали. Он был самураем до конца.

— Я люблю тебя, — прошептал он одними губами на японском. — 愛してる.

И вонзил кинжал в живот.

Алекс закричал — дико, отчаянно, словно раненый зверь. Он рвался из рук стражи, но они держали его крепко. Он видел, как Юки медленно ведёт кинжал в сторону — движение, которое требовало невероятной силы воли, — и как его лицо искажается от боли, но он не издаёт ни звука.

Кровь стекала на белый шёлк, окрашивая его в багровый. Юки наклонился вперёд, и его дыхание стало прерывистым, хриплым. Но его глаза — эти прекрасные карие глаза — всё ещё смотрели на Алекса. И в них была любовь. Только любовь.

Он попытался улыбнуться — и улыбнулся. Слабо, едва заметно, но это была та же улыбка, что и в день их первой встречи.

— Юки... — выдохнул Алекс. — Юки, не уходи... пожалуйста...

Юки открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Только беззвучное движение губ:

— 愛してる.

Я люблю тебя.

Его глаза закрылись. Тело обмякло, и он упал на бок — медленно, словно во сне. Кровь растекалась по камням двора, смешиваясь с дождём.

Алекс перестал сопротивляться. Он просто смотрел — на тело Юки, на кровь, на белый шёлк, ставший красным. И что-то внутри него умерло вместе с Юки. 

***

Прошли дни. Недели. Месяцы. Алекс не ел, не спал, не говорил. Он сидел в своей комнате, глядя в одну точку, и в его глазах не было жизни. Император пытался с ним заговорить, но Алекс не отвечал. Он был мёртв внутри.

А потом наступила ночь, когда он не выдержал.

Он пришёл в тот самый цветочный сад — место, где они впервые поцеловались. Луна снова была полной, и звёзды отражались в пруду. Всё было так же, как тогда. Только Юки не было рядом.

Алекс опустился на колени на то самое место, где сидел Юки. Он вынул из ножен катану — ту самую, которой Юки отдал свою жизнь. Клинок блестел в лунном свете, и на нём ещё оставались следы крови — кровь Юки, которую Алекс так и не позволил смыть.

Он приставил клинок к своему горлу.

— Я иду к тебе, — прошептал он. — Подожди меня.

Он закрыл глаза и увидел лицо Юки — улыбающееся, тёплое, живое. Услышал его смех, его голос, его шёпот: «Я люблю тебя».

— 愛してる, — прошептал Алекс.

И перерезал себе горло.

Кровь хлынула на траву, на цветы, на камни. Алекс упал на бок — так же, как Юки. Его глаза остались открытыми, устремлёнными в небо, где сияли звёзды. И в последний миг ему показалось, что среди этих звёзд он видит знакомое лицо — тёмные волосы, карие глаза, улыбку.

Юки протягивал ему руку.

Алекс улыбнулся — впервые за долгое время. И его душа покинула тело, устремляясь туда, где ждала его любовь. 

***

Их похоронили вместе — тайно, ночью, в том самом цветочном саду. Никто не знал, кроме нескольких верных слуг, которые любили их обоих. На их могиле не было имени — только два иероглифа, высеченных на камне:

愛 — любовь.

И каждую весну, когда зацветала сакура, лепестки падали на эту могилу, словно слёзы богов. А в ночь полнолуния, если прислушаться, можно было услышать тихий шёпот — два голоса, переплетающихся в вечности:

— 愛してる.

— Я тоже тебя люблю.