Я любил его плечи.

Я помню его плечи.

Странно, правда? Из всего, что он мне дал, из всего, что между нами было, я цепляюсь памятью именно за них. Может быть, потому, что они были единственным местом, куда я позволял себе смотреть, когда не мог выдержать взгляда его глаз. А не выдерживал я его постоянно.

Его звали Феликс. И он не был красавчиком в том смысле, который вкладывают в это слово мужчины в моем тогдашнем окружении. У него не было ног от ушей, ни накачанного торса, ни этой хищной, уверенной ухмылки. Он был… светлым. Слишком светлым для меня. И слишком молодым.

Мне было двадцать два, ему – шестнадцать. Шесть лет разницы, которые в двадцать два кажутся пропастью, а в сорок – всего лишь вздохом. Но тогда я смотрел на него сверху вниз. Буквально и фигурально. Он жил с бабушкой, тихой старушкой, которая уже плохо видела, но слишком хорошо чувствовала сердцем. Родителей у него не было, и в его глазах всегда застыла какая-то вечная, бездонная благодарность за любой протянутый жест. Он был из тех, кого удобно использовать. Кого можно сломать, даже не заметив этого. И я, сам того не желая, стал его первым мужчиной.

Я стал для него всем. Это пугало меня тогда, а теперь душит меня по ночам.

Я помню, как он отпрашивался у бабушки. Стоял на пороге ее комнаты, переминаясь с ноги на ногу, и врал про школьного друга, у которого умерла собака, или про ночную репетицию танцевального кружка. Она не верила, я уверен. Но она отпускала его. Отпускала к волку в пасть, потому что для него я был не волком, а принцем. Он смотрел на меня так, будто я был единственным мужчиной на земле.

Сначала я стал считать себя его отцом. Эта мысль пришла мне в голову, когда я впервые заплатил за его проездной, а потом, когда купил ему новую шапку, потому что его старая была слишком тонкой для ноября. Я хотел защитить его, преградить ему путь от всех трудностей мира. Я хотел стать его стеной. Но я никогда не говорил ему об этом. А если и говорил, то в какой-то грубой, отеческой форме, и тогда он дулся, обиженно поджимая губы, уходил в ванную, а через час возвращался и тихо подползал ко мне под бок, чтобы помириться. Он всегда возвращался.

Я никогда не воспринимал его всерьез. Для меня он был малышом. Мальчишкой, который играет во взрослую жизнь. Но при этом у нас был секс. И вот тут-то и кроется главное противоречие, которое разрывало меня на части. Он казался мне таким молодым, таким непорочным, что иногда я боялся даже целовать его. Боялся, что моя грязь, моя циничность перетекут в него через поцелуй. Его кожа пахла молоком и ванилью, а мои руки помнили десятки других тел, которые не стоили одного его мизинца.

Он был хорош. Всегда. Он отдавался мне весь, без остатка, как открытая книга, где на каждой странице было написано только мое имя.

Но я не давал себе слово быть однолюбом. Никогда. Я спал с другими. С женщинами. Много. Я приводил их в нашу квартиру, когда Феликс уходил в университет. Я встречался с ними в отелях, в машинах, в чужих постелях, пока мой малыш ждал меня дома. Молодые, зрелые, старые, богатые, бледные, умные и глупые – они были просто телами, которые помогали мне не думать о том, что я делаю с ним.

Он знал. Он всегда знал. Я возвращался домой, пахнущий чужими духами, и он просто смотрел на меня своими огромными, карими, почти черными в полумраке глазами. Он молчал. Никогда не устраивал сцен, не кидался вещами, не требовал объяснений. У него была чистая любовь. Абсолютная. Та, которая не требует доказательств, а только верит.

Я же использовал его. Его тело. Как сосуд, в который я мог выплеснуть свою похоть, свое отвращение к самому себе, свою усталость. Я использовал его, как вещь. Но он был не вещью. Он был человеком, который молился на меня.

Почему я запомнил его плечи? Я сам не понимаю. Наверное, потому, что они были точкой опоры. Мы гуляли по парку, слякотной осенью, когда листья прилипают к асфальту, как последние надежды. Я обнимал его за плечи – худые, острые, но неожиданно сильные. И тогда он просил.

– Посмотри на меня, – говорил он тихо, останавливаясь и заглядывая мне в лицо. – Пожалуйста. Смотри мне в глаза.

Я смотрел. В его глазах плескалась целая вселенная, в которой я был единственным солнцем.

– Не лги мне, – продолжал он, и его голос дрожал. – Просто не лги. Люби меня вечно. Просто… будь со мной. Отдай себя. Свое тепло. Мне больше ничего не надо.

Он просил того, чего я не слышал. Мои уши были заложены собственной гордыней и страхом. Я соглашался. Кивал головой, чувствуя, как моя челюсть сводит от напряжения. Я обнимал его за эти самые плечи, прижимал к себе, и по его щекам текли слезы.

Они были горячими. Я чувствовал их сквозь воротник своей куртки.

И тогда во мне поднималось отвращение. Липкое, удушающее. Я считал себя жалким трусом, который не может дать этому мальчику то, что он просит. Но я считал жалким и его. За то, что он так унижается, так просит, так жертвует собой ради меня. За его слабость. За его любовь.

С тех пор я запомнил его плечи. Место, куда я клал руку, когда врал.

Так прошло полтора года. Полтора года ада и рая одновременно. Он жил со мной, а я с ним. Он любил меня каждой клеткой своего тела, а я… я ни разу не сказал ему этого. Потому что чувств не было. Я был уверен в этом, как в том, что земля круглая. Я любил его плечи. Я любил его физически – в любых позах, в любое время суток. Я любил то, как он изгибался подо мной, как тихо стонал, кусая подушку, чтобы не разбудить соседей. Но чувств? Нет. Я же мужчина. Я же сильный. Я же тот, кто его защищает, а не тот, кто от него без ума.

Я привязался к нему. Да. Как тузик к бобику. Как собака, которая привыкла к тому, что её кормят с рук. Он стал моей привычкой. Моей тенью. Моей вещью.

Он видел всё. Чувствовал всё. Понимал всё.

И однажды вечером я нашел его в ванной.

Я пришел домог уставший после очередной бессмысленной встречи. В прихожей было темно. Его обувь стояла на месте. Я позвал его – никто не ответил. Тишина была странной, тяжелой, не такой, как обычно. Обычно он включал музыку или возился на кухне. Сейчас было тихо. Мертво.

Я открыл дверь в ванную.

Он лежал на кафельном полу в неестественной, скрученной позе. Белая плитка стала розовой, а в лужах – алой. Его левое запястье было распахнуто, как вторая книга, которую я никогда не смогу прочесть. Рядом валялась моя бритва. Та самая, которой я брился каждое утро, думая о чем угодно, только не о нем.

Я опустился на колени прямо в эту липкую, теплую жижу. Я поднял его. Он был легким, как перышко. Я прижал его к себе так, как прижимают грудных детей, боясь раздавить, боясь сломать окончательно. Я обнял его. Его плечи уткнулись мне в подбородок.

И я заревел.

Впервые в жизни я ревел навзрыд. Не сдерживаясь, не стыдясь. Из меня выходило всё дерьмо, которое копилось годами. Вся эта грязь, вся эта ложь, все эти женщины, все эти слова, которые я не сказал, все эти "я люблю тебя", которые застряли у меня в горле. Мои слезы капали ему на плечи. На эти проклятые плечи, которые я так любил обнимать. Его зелёные глаза – нет, они были не зелёными, они были цвета морской волны – теперь были скрыты под тяжелыми, бледными веками. Он не откроет их больше. Никогда.

Я ревел, как мальчишка, у которого отняли самое дорогое. Я бился головой о стену, оставляя на кафеле вмятины. Я рвал на себе волосы, кусал собственные локти до крови, пытаясь заглушить эту нечеловеческую боль, разрывающую грудную клетку изнутри. А он лежал рядом со мной и молчал. Впервые он не просил меня посмотреть ему в глаза. Впервые он не просил меня не лгать.

Прошло пять лет.

Я не люблю его. Я в этом уверен. Если бы я любил, разве я мог бы так с ним поступить? Если бы я любил, разве я позволил бы ему дойти до этой холодной плиты с моей бритвой в руке? Нет. Я не любил его. Я использовал его.

Но если я не любил его, тогда почему ни одна женщина в мире, ни одна, не может заменить мне его плеч? Почему я просыпаюсь по ночам и тяну руку на пустую сторону кровати, где когда-то спал он, свернувшись калачиком? Почему я вожу пальцами по краю раковины, где до сих пор стоит его зубная щетка? Новая. Я меняю её каждые три месяца, как он меня учил.

Почему пятый год подряд я храню его вещи? Его смешные свитера, которые он вязал сам, его кроссовки с забавными шнурками, его книги с закладками на середине. Всё это стоит в шкафу, и я не могу выбросить это. Не могу. Потому что если я это выброшу, то признаю, что его нет. А я не готов. Я не готов жить в мире, где нет его плеч.

Я не любил его. Я использовал его. А он каждый день, каждый божий день, каждую секунду нашего проклятого полуторагодового ада прощал меня. Он прощал меня за женщин, за ложь, за равнодушие, за то, что я называл себя его отцом, а сам был просто трусом, который не мог признаться в любви.

Я был уверен, что, вернувшись домой, я буду встречен его улыбкой. Я был уверен, что он всегда будет ждать. Что его терпение безгранично. Что его любовь – это вечная батарейка, которая никогда не сядет.

Я ошибался.

Теперь ни одна женщина в мире, ни один закат, ни одна ночь не способны заменить мне этих плеч. Я ищу их в каждой прохожей спине, в каждом силуэте. Я вижу его лицо в толпе, а потом понимаю, что это просто игра света.

Я не любил его. Я убеждаю себя в этом каждый день, когда захожу в ванную и смотрю на его зубную щетку. Я говорю себе это, когда покупаю цветы и несу их на кладбище, где под серым камнем лежит мальчик, который просил меня только об одном: смотреть ему в глаза и не врать.

Я не любил его.

Я просто не могу без него дышать.