«Я хочу верить в правосудие»

Я приступаю к произнесению защитительной речи. Судебные прения для того и существуют — прежде всего во благо правосудия, — чтобы до лица, которое принимает решение, то есть для вас, ваша честь, были донесены сведения, исследованные по делу, не в одностороннем порядке, а в видении двух состязающихся сторон — стороны обвинения и стороны защиты. В этом великий смысл состязательного правосудия — к сожалению, в тех залах, где слушалось это дело, вообще-то очень сложно обстояло дело с состязательностью. Но на этом не будем сейчас останавливаться.

Более года в Василеостровском суде слушается дело по обвинению Александры Юрьевны Скочиленко. Ее обвиняют в совершении преступления, предусмотренного пунктом «д» части 2 статьи 207 прим. 3 Уголовного кодекса Российской Федерации.

Речи защиты будут носить классический характер. И обычно, по классике, первое, что нужно сделать — возобновить осведомленность о тексте закона. Вы будете сильно удивлены — ну так бывает — в том, что вы зря доверились обвинительной власти. Они даже не сумели понять текст закона, по которому Скочиленко привлекается к ответственности.

—

После начала СВО наш законодатель проявил какие-то неоправданные решения, и эти законы принимались буквально через несколько недель. Например, 4 марта 2022 года был принят закон. Еще до того, как 30 числа Скочиленко совершила свои действия, был принят еще один текст закона — в редакции от 25 марта 2022 года.

Вообще-то, когда вот столько много законов, обвинительная власть должна указывать в обвинительном заключении, в какой редакции используется закон. Но в какой бы редакции не использовался закон, во всех этих редакциях содержатся слова — четыре слова, на которые никто вообще не обратил никакого внимания. Четыре слова. Вы можете убедиться, ваша честь, эти слова звучат следующим образом: «под видом достоверных сообщений».

Это очень важные слова, ваша честь. Вы должны уже знать за семь лет работы судьей, что в уголовном законе нет лишних слов. Но для наших обвинительных властей эти слова стали лишними. «Под видом достоверных сообщений» — во всех редакциях закона присутствуют эти слова. Но эти слова не дошли до сознания правоприменителя.

В обвинительном заключении написано тоже: «под видом достоверных сообщений распространила» и так далее — но не указано, что имеет в виду обвинитель, какой вид достоверных сообщений придала Скочиленко вот этим бумажкам, как их называет правоприменитель, с соответствующими текстами. Я вынужден разъяснить, как защитник, что это означает.

Между прочим, под видом достоверных сообщений — это те четыре слова, которые отличают уголовное деяние от административного. Вот в описании административного деяния вообще не содержатся эти слова. Вот оно, юридическое отличие состава уголовного деяния от состава административного правонарушения.

Почему такой резкий водораздел? Потому что, когда информация, ваша честь, выдается под видом достоверных сообщений, опасность возрастает стократ. Допустим, выпущена газета «Российский воин», или еще что-нибудь. Люди привыкли верить газетам. Вот эта информация, если она фейковая, будет считаться, что она распространена под видом достоверных сообщений.

А просто указать в обвинительном заключении: «под видом достоверных сообщений» — это приблизительно то же самое, что переписать: «совершено убийство с особой жестокостью», но при этом совершенно не указать, в чем следственная власть усмотрела особую жестокость.

—

Итак, ваша честь, целью защиты в этом деле является стремление убедить вас в том, что по делу должен вынесен быть оправдательный приговор — и что это может быть единственным справедливым и законным решением по этому делу.

Нам памятно, как вы стремились поскорее закончить судебное следствие, как вы стремились его закончить такого-то, такого-то, такого-то числа, препятствуя защите выполнить свою обязанность и представить полный комплекс всех обстоятельств, которые защита хотела предъявить суду. Великими усилиями защиты мы не поддались вашему давлению и все-таки привнесли в дело максимум доказательств, оправдывающих Скочиленко.

Вот сейчас первое, что мы сообщили, — что в ее деянии отсутствует «под видом достоверных сообщений». Никакого вида достоверных сообщений своему посылу она не пыталась даже придать — и вы же не будете спорить, что не она была автором этого.

А вот как восполнить сегодня пробел? Под видом достоверных сведений? Что, сказать, что эти достоверные сведения все-таки есть, несмотря на то что сторона обвинения не обозначила, в чем они состоят, и, следовательно, лишила защиту возможности защититься вот от этого тезиса — «под видом достоверных сообщений».

Скажите, а если бы фраза: «Путин врет нам двадцать лет» была написана мелом на стене, можно было считать, что писатель использовал вид достоверных сообщений, или это будет выглядеть идиотическим предположением?

Поэтому вы должны убедиться, ваша честь, и проникнуться тем, что «под видом достоверных сообщений» не исследовался вопрос и в деле нет ровным счетом ничего. Но вы же знаете, что в уголовном законе нет лишних слов и не бывает. И поэтому вот эти четыре слова, они были просто проигнорированы обвинительной властью. Вопрос со стороны защиты: можно ли доверять такой обвинительной власти, которая считает, что можно четыре слова, с помощью которых определяется качественное состояние преступления, просто проигнорировать? Ответьте для себя на этот вопрос в совещательной комнате.

Это первая серьезная проблема в этом деле.

—

Я специально поставил перед вами, ваша честь, вот эту черную эпифору. В лингвистике это называется «эпифора». Звучит она следующим образом: «Остановите боевые действия». Очень несправедливое было отношение обвинительных властей к этой самой эпифоре, и я про это скажу.

«Остановите боевые действия». Сегодня эти фразы звучат на всех континентах, на всех саммитах, в которых участвуют и российские государственные деятели. Звучит именно так: остановите боевые действия, приступайте к обсуждению вопроса о мире, о перемирии и так далее. Неужели все эти тысячи людей, тысячи политиков — они преступники?

А как отнеслась наша доблестная обвинительная власть к этой эпифора? Эпифора — это лингвистически повтор в текстах, употребляемый с целью привлечь особое внимание к содержанию. Содержание такое: «Остановите боевые действия». И как отнеслась обвинительная власть к этой эпифоре? Господи, прости за такое слово — не я его изобрел, а его изобрели лингвисты. Очень своеобразно отнеслась к этой фразе, к этой эпифоре.

Ну, во-первых, в распоряжение следственных властей попали ценники. И на каждом из них (вы не хотите посмотреть, ваша честь? потому что защита состоит в том, чтобы и демонстрировать что-то, понимаете?) — вот, смотрите, на каждом из этих ценников имеется эпифора, лингвистический повтор: «Остановите боевые действия».

А теперь как же с этим поступила обвинительная власть? Они сочли, и правильно сделали, что это вещественное доказательство. Тем более что в деле присутствует лингвистический жанр — жанр призывов, фраз и так далее. Но они, описывая, забыли описать эту эпифору, то есть забыли описать самое главное из того, что есть на всех этих пяти ценниках — и на шестом ценнике, который странным образом все-таки обнаружился.

Это что, ваша честь? Непонимание? Невнимательность? Нет. Это сознательные действия обвинительной власти супротив истины. Да, сознательной! Неужели следователь не знает, что, если он исследует вещественные доказательства — допустим, нож или топор, которым совершено убийство, — каждая царапинка должна быть отражена в протоколе осмотра? А когда речь идет о текстах, можно ли выкинуть при осмотре вещественных доказательств самое главное — эпифоры, присутствующие на каждом из ценников. Проследим наличие этих эпифор — их судьбу — в ходе дальнейшего расследования этого дела.

—

Вот, у обвинительной власти не хватило собственных возможностей собрать доказательства, и решено было прибегнуть к помощи экспертного заключения.

Сейчас дадут мне в руки все, что связано с этим экспертным заключением, а я пока обращу ваше внимание на то, что я не знаю, насколько хорош господин Гладышев — прокурор, участвующий в нашем деле. Возможно, он хороший прокурор. Возможно, он блистательный обвинитель. Но в этом деле ему явно не повезло. В соответствии со статьей 37, он обязан поддерживать обвинение. Но если кто-то обучался праву, он понимает, что значит поддерживать обвинение. Это означает, что каждый тезис, обвинительный тезис, выдвинутый стороной обвинения, должен получить доказательственную поддержку. Вот теперь вы можете проследить его речь (я не знаю, воплотилась ли она на бумаге; если нет, мы вам дадим, мы ее уже расшифровали) — и мы констатируем, что никаких доказательств проанализировано не было. А может быть это и не нужно — анализировать доказательства? Нет, не выйдет. Государственный обвинитель должен поддерживать обвинение. То есть выделять какой-то тезис обвинения и приводить доказательства, его подтверждающие. Это обязанность, а не право государственного обвинения.

Так справился ли государственный обвинитель с этой обязанностью? Сторона защиты вынуждена констатировать, что нет, не справился. Почему? Да потому что, образно говоря, утлая табуретка обвинения, которая стояла на четырех ножках, к моменту судебного следствия окончательно рухнула, и поддерживать больше было нечем. Образно говоря, эта табуретка держалась на четырех ножках.

Одна ножка — это ее усмотрел товарищ прокурор, — что доказательством виновности Скочиленко являются ее собственные показания. Это круто, прямо скажем. Но тем не менее я не перевираю обстоятельства, прокурор действительно сослался на высказывания Скочиленко.

Может быть, он имеет в виду, что Скочиленко признала факт установления этих ценников — что это было тогда-то, во столько-то, в таком-то магазине, да, я была одета в шапочку с ушками, похожую на лисичку… Но, позвольте, она помогала следствию — она признала фактические обстоятельства этого дела. Но она не признала, товарищ прокурор, свою вину. Вот то, что касается виновности, вы как-то вообще упустили.

Другой ножкой являются показания военнослужащих. Ну, показания военнослужащих можно было представить суду только в том случае, если суд не понимал бы, что такое уголовно-правовое доказательство. А суд-таки понимает, что вот эти сведения, которые сообщили три или четыре военнослужащих, они не являются доказательством субъективной стороны преступления, которое вменено в вину Скочиленко.

Мы, сторона защиты, договорились, что мы не будем называть ее действия преступлением. Это — поступок. И вот будем говорить об этом, как о поступке. Но это дает нам право то, что мы никаких доказательств не оставим камня на камне. Поэтому вот со второй ножкой разобрались.

Показания Скочиленко очень неловко использовать в качестве доказательств. Это доказательство времени, доказательство способа — но никак не субъективной стороны преступления. Я скажу вам, более того, — вообще нет никаких доказательств субъективной стороны преступления. Но за семь лет работы судьей вы понимаете, что преступление бывает только тогда, когда установлена объективная сторона преступления и субъективная сторона преступления.

Есть еще одни показания — показания свидетеля Николаева. В дальнейшем они тоже будут проанализированы, и будет установлено, что и это ножка, подпирающая табуретку нескладного обвинения, рухнет, потому что ничего внутри не имела.

Ну и главная ножка обвинения, от которой прокурор никак не захотел отказаться, — это заключение так называемой лингвистической экспертизы № 32/22 от 06.06.2022. Но об этом доказательстве нужно говорить особо. И мы будем говорить об этом доказательстве особо. Потому что здесь придана видимость того, что все по закону, что это специалисты — но на самом-то деле верить этой экспертизе нельзя, потому что это псевдодоказательство. Я здесь вынужден прочитать несколько норм, пытаясь убедить вас — да, я уверен, что если не вас, то вышестоящие суды: эксперт — это лицо, обладающее специальными знаниями и назначенное в порядке установленным в настоящем Кодексе для производства судебной экспертизы и дачи заключения.

—

Вот если мы обратимся к этой пресловутой экспертизе, мы сразу увидим, что вот это положение не соблюдено. Эксперт должен быть назначен в порядке, установленном в настоящем Кодексе — то есть должен быть назначен следователем. Обратите свой взор на эксперта Сафонову. Мы тщательно пытались установить, кто же ее назначил экспертом по этому делу. Эта милая женщина, она стеснялась, что-то пыталась как-то выкрутиться — и ответ ее был простой: начальство назначило. А порядок, который установлен в УПК, не приемлет никакого начальства, кроме следователя.

Если вы ознакомитесь с постановлением следователя о назначении экспертизы — мы сейчас огласим это: вот, смотрите, у меня в руках постановление о назначении юридической экспертизы. Все, казалось бы, начиналось красиво, по закону. Следователь назначил лингвистическую экспертизу. Но есть некоторые странности и в этом постановлении. Зачем писать эксперту, что он уже что-то установил? Следствие еще не закончилось, а он уже пишет странные вещи, которые следователь, кое-что понимающий в своей работе, не должен был бы писать в постановлении: «В ходе предварительного следствия установлено, что Скочиленко действуя умышленно с целью публичного распространения заведомо ложной информации об использовании Вооруженных сил по мотивам политической вражды…»

Ха-ха-ха, ваша честь! А откуда мотивы политической вражды появились в постановлении о назначении экспертизы? Может быть, предъявлено такое обвинение было, и в нем содержались эти слова — но откуда они взялись? Все, что может разместиться в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого, должно подтверждаться доказательствами.

Я обращаю ваше внимание, что никаких доказательств по части политической вражды — якобы следователь такие сведения добыл и транслирует их эксперту — не было. Никаких следственных действий, которые могли бы установить такой мотив по делу, до 12 мая 2022 года не проводилось.

Тогда спрашивается, зачем — может быть, это вульгарно будет — вешаете лапшу экспертам на уши, говоря о том, что вы все уже установили, и мотивы политической вражды тоже. Неужели — мы еще вернемся к показаниям Николаева — неужели вот это слово «вражда» появилось из первого допроса его в качестве свидетеля, где он говорит: Скочиленко враждовала с государством? Правда, в суде он отказался, и это выглядело вполне резонно — потому что слово «вражда» было необходима только для следователя Тетеревлевой, которая допрашивала Николаева в первый раз.

Неужели всерьез можно довериться обвинительной власти, которая, назначая экспертизу, уже заранее подсказывает, чего они, обвинительная власть, хотят от этого заключения? Этого категорически нельзя делать, если правильно понимать смыслы уголовного судопроизводства, — но это было сделано.

Ну и какие же вопросы были поставлены перед этой лингвистической, с позволения сказать, экспертизой? Во-первых, были приведены тексты. Вот смотрите: «российская армия разбомбила школу», «российских срочников отправляют в Украину», «остановите войну», «Путин врет нам с экранов», «мой прадед участвовал в Великой Отечественной»… я просто первые фразы цитирую.

Но обратите внимание, ваша честь — где эпифора о том, что «остановите боевые действия»? Это что, не является текстом? Это является текстом. Более того, это является самой важной частью текстов. А следователи кастрировали вещественные доказательства… Я думаю, вам не понравилось это слово. Обрезали из текстов, представленных на исследования самые важные сведения, которые говорят о целевом устремлении Скочиленко: «Остановите боевые действия».

Может быть, следователь решил: ну зачем заморачиваться экспертам? Вдруг они скажут, это эпифора, это подчеркивает... ну, чисто лингвистические знания будут использовать. И они не смогли бы ничего сказать, кроме того, что обязаны были сказать, уж коли они претендуют на ученость своего исследования.

Так чтобы не морочить голову никому, следственная власть просто не стала представлять на исследование лингвистам эту наиважнейшую часть текстов, без исследования которых это дело не могло считаться вообще расследованием.

Можно спросить: а вот если бы им были переданы тексты, в том числе с эпифорой, они могли бы оставить без внимания то, что «остановите боевые действия»? Какая-то фраза — «остановите боевые действия» — следующая фраза — «остановите боевые действия». Эпифора, которая повторяется несколько раз, — наиважнейший элемент письменной речи, поскольку он возвращает сознание читающего к главной мысли. Но, оказывается, эту главную мысль можно упразднить легким движением неправедной руки.

Неправедная рука в этом случае — это рука следователя, который передал вещдоки… А, даже он их не передавал! Посмотрите: даже вещдоки как таковые не передавали. Почему? Я отвечаю: если передать вещдоки, то без всякого следователя эксперты бы прочитали все эти эпифоры. Шесть штук эпифор — «остановите боевые действия». Но этого не случилось. И вот эта эпифора, как связующее звено между всеми этими высказываниями и словесная демонстрация целеустремлений Скочиленко, осталась без внимания экспертов.

Можно ли считать такую экспертизу допустимым доказательством по уголовному делу со столь высокой санкцией? Ответ защиты — категорически нет. И, пожалуй, Василеостровский суд — единственный, который всерьез отнесся вот к такому искажению, сознательному искажению текстовой информации, которую распространяла Скочиленко.

Товарищ прокурор обратил на это внимание? Да нет. Не верите, перечитайте его блистательную речь. Несколько слов в критику этой речи. Товарищ прокурор просто читал текст из обвинительного заключения. Когда я был еще молодым и зеленым адвокатом, и когда прокуроры вставали и читали текст, что Иванов Иван Иванович обвиняется в том, что тогда-то, тогда-то совершил то-то, то-то… хотелось закричать, ваша честь — в молодости-то я был горячий, — хотелось закричать: «Товарищ прокурор, а вы что, считаете, что судья даже не прочитал этого?» Как же она дошла до прений, даже не прочитав тезиса обвинительного заключения? Поэтому у нас это все повторилось. А отчего это повторилось? От того, что утлая табуретка этого слабо состряпанного обвинения — она развалилась. Рухнула. Товарищу прокурору не осталось, что поддерживать. Я надеюсь, что еще до своей смерти я поучаствую в других делах прокурора, участвующего в нашем деле, где у него, может быть, будет возможность блеснуть своими обвинительными возможностями.

Вот давайте серьезней поговорим теперь о последней, может, о последней ножке, о последней надежде государственного обвинителя — о так называемой лингвистической экспертизе. Что в этой лингвистической экспертизе делала Гришанина, это понятно: она худо-бедно имеет кандидатскую диссертацию по лингвистике. Но обращу ваше внимание, что специалисты, которых здесь допрашивали, в один голос говорили, что уровень лингвистических знаний у госпожи Гришаниной явно недостаточен. Лингвистику изучали всегда в Санкт-Петербургском государственном университете — но, к сожалению, Гришанина на лингвиста не училась. Она впоследствии защитила диссертацию. Сейчас я вам прочту вообще — удивитесь. Защита провела хорошую работу — и все для вас, ваша честь, для того чтобы в конце концов вы поняли, что единственный возможный результат по этому делу — оправдательный приговор.

О Гришаниной Анастасии Николаевне. В 2005 году она защитила кандидатскую диссертацию на кафедре современной периодической печати — что тоже показательно, не на кафедре ученых-лингвистов, а на кафедре современной периодической печати СПБГУ. А теперь тема: «Психологизм как методологический компонент журналистского творчества». Какое это имеет отношение к базовым знаниям лингвистов? Вот поэтому все лингвисты с классическим образованием подчеркивали — это уровень средней школы. Даже этого уровня Гришанина Анастасия Николаевна не имела — к сожалению.

Я уж не говорю по Сафонову. Сафоновой вообще нет в постановлении о назначении экспертизы. Сафонова сама, с помощью Попова, влезла в экспертную группу. Вот такое бывает. Я бы еще не поверил, но такое бывает. Вот если мы изучим постановление о назначении экспертизы, мы увидим, что ни в каких политологических знаниях у следователя потребности не было. Тогда какие знания привнесла в эту экспертизу госпожа Сафонова?

Важной фразой в постановлении является: «на данный момент у предварительного следствия имеется необходимость установления наличия значимых для квалификации деяния лингвистических методов в тексте ценников, в связи с чем необходимо проведение…» — ну, я оставляю стилистику этого постановления на совести следователя: он-то точно не изучал лингвистику. Ну, как вышло, так и вышло.

—

Ну, а какие вопросы были поставлены? Ну, первое — постановил «назначить лингвистическую экспертизу, производство которой поручить экспертам Центра экспертиз». Ну, здесь, наверное, прокурор может в репликах сказать: «здесь же говорится „экспертам“» — но это написано потому, что любому из сведущих людей можно получить эту экспертизу, такова воля следователя. Главное, чтобы они были компетентны. «Поставить перед экспертом вопросы». Вот здесь говорится «перед экспертом» — он точно выражает свой смысл: найдите лингвиста из числа имеющихся в вашем распоряжении и поставьте перед экспертом следующий вопрос:

«Содержится ли на размещенных ценниках какая-либо информация о деятельности Вооруженных сил? Если да, то какая именно и в какой форме она выражена?»

Вопрос: нужны ли здесь какие-то знания политолога? Нет. Совершенно не нужны — вопрос носит сугубо лингвистический характер.

Второй вопрос: «Содержатся ли на размещенных ценниках лингвистические и психологические признаки дискредитации использования Вооруженных сил?»

Ого, здесь уже есть вопрос. Если вы говорите о психологических признаках, вам кто про психологические признаки будет говорить, лингвист? Или нужен специалист в области психологии? Но будем считать, что это очередной недостаток этого постановления. Но главная беда с экспертизой состоит не в этом.

Третий вопрос: «Содержатся ли на размещенных ценниках признаки и мотивы политической, идеологической, расовой и т. д.»

Ну, это уж слишком, господин следователь! Вместо того чтобы самостоятельно устанавливать мотивы расследуемого деяния, вы предлагаете эти расследуемые признаки психологические установить эксперту — таки лингвисту. Немножечко некоторая несуразица во всем этом присутствует.

Неужели следователь не знал такого простого правила, что мотивы деяния в том виде, как они описаны в тексте уголовного закона, может устанавливать только он? Если он этого не знал, как можно доверять работе таких уголовных правоприменителей?

Четвертый вопрос: «Содержат ли представленные на исследование тексты негативную информацию о ВС РФ в форме утверждения о фактах, которые возможно проверить? Если да, то какие именно тексты и о каких именно фактах?»

Вот здесь, ваша честь, была бы очень излишней эпифора «Остановите боевые действия» — эксперт не мог обойти бы тогда, поскольку это, безусловно, часть распространенного текста. А вот какие бы были даны комментарии — я не берусь сказать. Наверное, нечестные, потому что вся эта экспертиза проведена нечестным, несправедливым образом, и была проведена, по сути, по заказу следственных властей. Сторона защиты никогда от этого не откажется, потому что рано или поздно, этому будет дано судебное подтверждение.

«Какова коммуникативная цель текста?» Ваша честь, это последний, шестой вопрос. Задайтесь этим вопросом: какова коммуникативная цель? Вот если бы были эти эпифоры в распоряжении экспертов — «Остановите боевые действия», — то, наверное, честный эксперт сказал бы: стремление остановить боевые действия. Вот коммуникативная цель какая. Она прямо выделена, выделена черным цветом и по черному цвету белые буквы.

продолжение речи →