Я хочу быть рядом
-Работа – дело тонкое: чтобы сложить буквы в слова, а слова сложить в осмысленный текст, писатель должен создать обстановку, что максимально способствует концентрации и сосредоточению. Правильно подобранная атмосфера – верный способ полностью отсечь себя от мира внешнего, оставшись тет-а-тет с собственным литературным гением.
Хотя Эллиота нередко терзали сомнения о подлинности своих навыков, об умении создать такую атмосферу задумываться не приходилось. Спокойствие ночи, отдельная комната – для полной изоляции хватало только двух ингредиентов, и изоляция эта настолько была хороша, что ни единый звук из-за двери так и не смог пробиться сквозь писательское состояние потока.
А поток этот длился часами напролёт, прерываемый только решением самого писателя бросить ручку на стол и встать наконец из-за стола с чувством выполненного долга, разминая измученные запястья. Через окно уже сочились бледные предрассветные намёки на солнечные лучи, и о себе дала знать тяжёлая усталость. Всё же сон был нужен всем, даже существам ночным.
Эллиот тихо прошёл по деревянному полу до двери и аккуратно открыл её одним плавным движением, дабы не скрипнуть петлями. Каким бы крепким ни был сон обитателей этого дома, излишне осторожным быть нельзя – всё же каждый звук в ночной тиши прибавлял в громкости.
Итак, кровать. Но сперва, пожалуй, стакан воды.
Хрустя коленками до кухни, Эллиот обернулся в дверях, дабы взглянуть на силуэт постели. Эрнест уже свернулся в крендель, провоцируя улыбку на губах писателя.
Дальнейший маршрут давно дошёл до автоматизма. Стакан, вода, тихий плеск, остужающий глоток. Стук стекла о столешницу. Особенно не задумываясь о причине затопления, Эллиот протёр расплескавшуюся по раковине и стене за ней воду. Повернулся к столу, где лежал оставленный там ранее мобильник. На автомате разблокировал экран, просто посмотреть, кто да что пишет – просто завершить уже этот день.
И вот оно красуется, ехидно мигая своими кривыми буковками. Полное опечаток, сообщение излучало тот сырой ужас, что чувствовал его автор. В темноте, в одиночестве, когда дом больше не крепость, а комфорта лишает собственный разум.
“Хорошо, что он не знает.” А хорошо ли?
Обратно в спальню шаг был тяжелее. Теперь, сев со своей стороны кровати, Эллиот увидел, что свернулся Эрнест в позу зародыша, словно в попытке закрыться ото всей вселенной за пределами постели, лишь бы не было больше страха. И что-то от этой картины уязвимости больно защемило в груди.
Аккуратная рука легла на чужое плечо, напряжённое даже во сне. Мысль о том, что он не смог быть рядом, болезненным вздохом скатилась с груди. А вот Эрнест бы через огонь и воду прошёл. Неужели простое присутствие с его стороны было чем-то столь сложным?
А хорошо ли, что он не знает? Утопать в собственном чувстве вины было эгоистично – пострадал не он, в конце-концов. Рука Эллиота нежно бродила по равнинам чужого тела. К чувству вины подмешались гаденькие размышления, почему для Эрнеста то было хорошо. Что это, проявление излишней заботы? Сдувание пылинок? Страх комфорта или, не дай Иоба, недоверие?
Гнать взашей такие мысли, как бы ни хотелось, временами было тяжело. Взволнованный писатель тихо опустился на матрас, обвив руками согнутое тело спящего. Гнать из головы. Для него это в новинку. Ему так же тяжело. Может, даже тяжелее.
— Я рядом, — тихо шепнул Эллиот, оставив аккуратный поцелуй на задней части его шеи, и прильнул туда же лбом. Слышал Эрнест эти слова или нет, он не знал – да это и не было столь важным. Важно то, что он действительно был рядом.