Я ПОШЕЛ БЫ ЗА ТОБОЙ

ПРОЛОГ

Год назад 

Дима

Я забегаю в терминал международного аэропорта с букетом уже помятых васильков как раз в тот момент, когда объявляют начало регистрации на рейс в Лондон. Смахиваю со лба кудрявые волосы, которые после очередного осветления торчат во все стороны и лезут в глаза. Страх накатывает волной, от которой можно и захлебнуться. Тяжело дыша, я оглядываюсь по сторонам в поисках подсказки, куда бежать. Ни разу не был в новом аэропорту, а он слишком большой, чтобы носиться по этажам наугад. 

До боли стиснув зубы, пытаюсь зацепиться взглядом за знакомый силуэт в толпе, но… не выходит. Я не вижу ее. Сердце неистово барабанит в грудной клетке: Ринго Старр бы ему позавидовал. Стою, не двигаясь, хотя мысленно мечусь, как загнанный зверь. Ловлю за рукав пиджака проходящего мимо представителя какой-то авиакомпании и спрашиваю, где найти стойки регистрации, а когда мне указывают направление, бегу туда со всех ног. Но там ее тоже нет. 

Нервно сглатываю, мотаю головой из стороны в сторону. Саша не могла далеко уйти. Регистрировать на рейс начали всего пару минут назад, а она, как самая настоящая умница, никогда никуда не опаздывает, поэтому должна была пройти в первых рядах. 

Сглатываю приступ паники. Шаг влево, три вправо. Все не может закончиться так. Не с ней. Еще раз осматриваю очередь к стойке, вход в терминал, лифт… Лифт! Да!

Я срываюсь с места и несусь к лифту, который увозит Сашу наверх — к стерильной зоне, где я до нее уже не дотянусь. В пути сворачиваю к эскалаторам, едва не сбиваю с ног безликих людей и равнодушно извиняюсь. 

— Саша! — разбитая губа больно натягивается, когда кричу издалека. Прыгаю через чемоданы, протискиваюсь между влюбленными парочками. — Простите!

Они должны понять. Я тоже влюблен. И вот-вот могу свою любовь потерять…

— Саша, стой! — ловлю ее за запястье, когда она уже протягивает инспектору заграничный паспорт в яркой обложке с фотографией ее любимой актрисы. Облизываю губы с привкусом железа, глубоко дышу с открытым ртом.

Ее взгляд падает на сбитые костяшки моих пальцев. Я успел, успел, успел, — эхом звучит в голове, когда она поднимает на меня ярко-синие глаза. Такие же уставшие, как васильки в моей руке. 

Сердце пропускает удар, чтобы после забиться чуточку быстрее. Так происходит каждый раз, когда я вижу ее. И тепло разбегается по венам, согревая в лютый холод. 

Это все она — любовь к ней греет меня. 

Так было всегда: я видел только ее, мог думать только о ней — бороться с этим было бесполезно. Я любил ее с третьего класса, когда классная руководительница представила нам новенькую по имени Саша Вебер и усадила ее со мной за одну парту. Тогда я еле дожил до конца уроков, чтобы наконец предложить проводить ее домой. И мне было бы все равно, если бы она жила и за Полярным кругом: я бы провел больше времени с ней в пути. 

Помню, как выскочил из-за парты со звонком и не попрощался. Чтобы успеть сорвать васильки на школьной клумбе, за что после мне довольно часто приходилось бегать от завхоза, которая умело размахивала метлой. Я хотел, чтобы Саша улыбнулась. Видел, как сильно ее задело, что девочки из нашего класса не приняли ее в компанию. Они громко обсуждали на перемене, куда пойдут гулять — на Публичку или в парк Революции, но когда Саша робко попросилась с ними, соврали, что речь не про сегодняшний день. Она плакала в туалете и затем половину урока прятала от меня красные глаза. 

Но я все видел.

Как она не понимала, насколько лучше других? Они же попросту завидовали ей: модной одежде, длинным волнистым волосам, такой настоящей красоте.

Саша смутилась, когда я поймал ее на лестнице в школьном дворе и протянул скромный букет цветов. С красными щеками извинялась передо мной из-за того, что мы не сможем погулять, так как попросила папу забрать ее после уроков. 

Черный внедорожник увез Сашу от меня, но я был счастлив как никогда. Потому что она улыбнулась мне, а я в ней пропал. Я пропал в ней с первого взгляда, наверное. Дома за выходные исписал половину тетради стихами…

Вот только сейчас все иначе. Саша не улыбается. И к горлу от нарастающей паники подступает тошнота. Потому что в глазах василькового цвета один сплошной лед. Саша кажется… растерянной? Испуганной? Неприятно удивленной?

Я всегда шел ей на уступки и наступал себе на горло. Когда ее отец прямо высказался против наших отношений. Когда пришлось притворяться, что мы расстались, и Саша встречается не со мной, а с придурком-мажором Богданом Гаврилиным, сыном друга ее отца, у которого было все… все, что не мог дать ей я. Когда пришлось молчать и довольствоваться встречами украдкой и тем временем, что мы могли урвать у судьбы. Но ради нее я был готов, пожалуй, на все. 

Я всегда догадывался, что люблю ее больше, чем она меня. Но видеть этому подтверждение оказывается неожиданно больно. 

С трудом сглатываю ком в горле, будто десяток заостренных лезвий, и все же выталкиваю из себя слова, которые сгниют и отравят меня ядом, если я не произнесу их вслух:

— Не улетай, — прошу и делаю судорожный вдох. 

Саша моргает. И еще раз. Лишь после заправляет темную прядь за ухо, оглядывается, будто придя в себя, и хватает меня за рукав серой толстовки, которую я ношу с восьмого класса, чтобы отвести в сторону подальше от любопытных глаз. 

Я смотрю на скромные, подвявшие цветы в руках. Ладони потеют, но я уже точно знаю, что не решусь вручить ей букет. Она выглядит слишком шикарно в тонком светлом пиджаке, узких брюках и на каблуках. Никогда ее брендовые шмотки не были преградой между нами, но сейчас… Саша, одетая в них, в самом деле кажется невыносимо далекой. Будто из другого мира, который она выбрала и куда я не вхож.

— Не улетай, — повторяю. — У меня есть план. Я не сразу, но… Я заработаю денег, и мы сможем… 

Осекаюсь, не договорив, потому что ощущаю себя нелепым на ее фоне.

— Дим, — этот тон не сулит ничего хорошего, поэтому я быстрее продолжаю.

У меня есть один шанс. Последний, возможно.

— К черту музыку! Саш, послушай, — обнимаю свободной ладонью ее лицо, поглаживаю большим пальцем скулу. — Я обещаю тебе, что сделаю все. Дядя Коля работает сейчас монтажником на высоте. Говорит, с руками отрывают пацанов, которые не боятся высоты, а я занимался альпинизмом… Саш, я быстро всему научусь. Деньги обещают хорошие. Днем там, а вечером могу таскаться курьером. Права получу — вообще заживем. Не сразу, но снимем квартиру. Ты поступишь в театральный, как хотела…

Я пойду на все ради нее. И даже больше.

— А ты? — звучит внезапно.

— Что? — фокусирую на Саше взгляд.

— Ты когда будешь учиться?

Усмехаюсь по-доброму. Это такая ерунда в сравнении с приближающейся катастрофой.

— Ты знаешь, для меня учеба не главное, разберусь…

— Не разберешься, — обрывает меня. — Если ты не пойдешь учиться, тебя заберут в армию. И что я буду делать одна? Без тебя? 

Я хмурюсь. Потому что еще недавно, казалось, Саша была готова бороться за нас, а сейчас… 

— Разве ты не видишь, Саш? Я готов ради тебя на все.

— Не надо таких жертв, — она мотает головой, а затем усмехается. Будто и правда хочет сделать мне больно. — Вряд ли твоя тонкая поэтическая душа будет так уж рада пахать двадцать четыре на семь.

— Саш, мне плевать…

— Вопрос решен. Я еду в Лондон, Дим, — произносит, крепко зажмурившись на миг. Я не верю тому, что слышу, но она продолжает, а ее голос после паузы кажется совершенно чужим: — О чем ты вообще? Конечно, я еду, как ты мог подумать, что я останусь?

Негромкий смех режет по сердцу без ножа.

— Я буду изучать современное искусство в Central Saint Martins, — произносит с явным акцентом. — Мне обещают стажировку в галерее Тейт Модерн!

Все это звучит для меня как набор сложных и непонятных слов, которые сливаются в один беспросветный гул.

— Но ты хотела играть в театре… — шепчу растерянно, не узнаю Сашу.

Мне казалось, я хорошо ее знаю. Но я также прекрасно понимал, что у нее есть другая жизнь. Та, где мне места не было: когда она ужинала с отцом и этим Богданом в дорогих ресторанах, летала на выходные за границу, ходила на закрытые мероприятия…

— Я не смогу без тебя, — это срывается с моих губ раньше, чем сумею сдержать слова. Слишком жалко и беспомощно. Меня тошнит от самого себя, но других аргументов нет, и я иду ва-банк. 

— Не надо, — Саша вроде бы просит меня, а потом резко что-то меняется. Складка между ее бровей разглаживается, и лицо становится бесстрастным, как маска. — Неужели ты думал, что у нас с тобой выйдет что-то серьезное? Ну правда. Школьная любовь осталась в школе. А это взрослая жизнь, и здесь ей места нет. 

Места не было и бешено стучащему сердцу в моей груди. 

Больно. Слова Саши били больнее кулаков тех амбалов из охраны, которые по приказу ее отца не пустили меня вчера к ней домой, пусть я и пришел без приглашения. Намного точнее хука пьяного соседа, требующего у моей мамы одолжить денег на водку. И ударов того ублюдка, что живет этажом выше, который подкараулил мою пятнадцатилетнюю сестру и пытался распускать руки. Они били сильнее гопников в подворотне, которые в прошлом году отобрали у меня заработанные за смену в порту, где разгружал баржу, деньги и потрепанный временем телефон с неработающим динамиком. Саша звучала прямо как ее отец, который считал, что я ей не пара, потому что я чертов планктон в мире, где они акулы.

Не знаю, почему именно сейчас, но мне вспомнились стопки тетрадей, которые я хранил дома под замком на самой верхней полке. С полями, исписанными стихами для нее. Учителя в школе давно привыкли не обращать на них внимания, и только Елена Владимировна, что вела у нас русский язык и литературу, по-прежнему не бросала попыток уговорить меня отправить те на конкурс чертовой поэзии! Пока я рассылал демки песен в надежде, что кто-то захочет работать со мной, и пытался договориться о выступлениях в местных клубах. Параллельно продолжая таскать мешки в порту и заказы в рюкзаке. 

Я пытался делать все, чтобы вырваться из общаги и не дать пойти на дно маме с сестрой. Чтобы не стать таким же, как отец, который много лет назад замерз пьяный в роще. Чтобы Саша…

— Не говори так, Саш, — я произношу ее имя с металлическим привкусом на губах. Продолжаю его повторять, будто если перестану, она исчезнет, растворится, уйдет. — Я пошел бы за тобой…

— Хватит, — обрывает меня уже жестче, с надрывом в голосе. И в ее глазах на короткий миг мелькает что-то… похожее на боль. Наверное. Но так быстро, что, возможно, мне кажется. — Первая любовь не обязана стать последней. И у меня будут другие. И у тебя. Ты хороший парень. И у тебя… у тебя обязательно все получится. Ты не сдавайся главное. 

— Саша…

— Нет, — она отступает, разорвав контакт кожи с кожей. Вскидывает подбородок, пока моя ладонь повисает в воздухе. 

Моя гордая сильная девочка.

Или уже не моя?

— Все кончено, Дим. Дальше мы по отдельности.

И произнеся это, она больше не задерживается рядом со мной ни секунды. Разворачивается и стремительным шагом уходит от меня. Не оглядываясь. И вот уже снова протягивает паспорт у предполетного досмотра, а после исчезает в плавно движущейся толпе. 

Головой я понимаю, что только что произошло, но отказываюсь в это верить. Тело бросает в дрожь. Колени подгибаются, и я едва успеваю сделать несколько шагов, чтобы привалиться к ближайшей стене. Бьюсь затылком о нее и смотрю в бесконечно высокий потолок здания аэропорта. Теряюсь в острых узорах металлических перекладин под ним, перед глазами плывет. А затем я внезапно ловлю фокус в далекой точке и, оттолкнувшись ладонями, со злым рычанием срываюсь с места.

К черту все!

Выкидываю в ближайшую урну никчемные васильки вместе с мечтой прожить с Сашей долгую и счастливую жизнь и бегу по эскалатору вниз, пока на языке крутятся слова. Те, которые хочется срочно выплеснуть на бумагу, вышвырнуть, как чертовы цветы… Сейчас я хочу этого больше всего на свете. Не бить кулаками грушу, не орать с крыши заброшки, а тихо и в полном одиночестве где-нибудь в тени парковых деревьев под хлесткими порывами ветра писать ненавистные строчки о боли, что струится по венам.

Я пошел бы за тобой в пламя,

Я сгорел бы для тебя в пепел…