Я — не исключение.

И не ошибка выжившего. Или как там еще пытаются назвать тех, кто внезапно подорвал правило, нарушил незыблемые законы, по которым мир живет несколько сотен лет. И я думаю, нет, я уверена, что нас таких много. Просто мы не попадаем ни в одну выборку. Мы — те, кто доказывали типично развивающимся людям, что мы тоже можем быть в их числе. Мы — не те, кого надо обходить стороной или столкнуть на обочину рабочих профессий. Мы тоже имеем право надеяться на то, что из нас может выйти «человек, подающий надежды».

Я не знаю, на чьей стороне правда — тех, кто считает, что детей с особенностями надо обучать отдельно от типично развивающихся и желательно в специальных образовательных учреждениях или тех, кто считает, что образование должно быть всех со всеми, независимо от особенностей детей. В России нет столетнего опыта инклюзии, как опыта специального образования, чтобы можно было с уверенностью говорить о какой-нибудь статистике и результатах. Но проблема в том, что никто не учитывает людей, которые были в условной инклюзии, при этом изо всех сил стараясь быть типично развивающимся ребенком. Такие дети попадают в статистику типично развивающихся детей, а могли бы сформировать картину инклюзии, которая была еще до ее введения на законодательном уровне.

У меня третья степень тугоухости, мне 39 лет, и я только пару лет назад оформила инвалидность по этой своей физической особенности. И лишь девять лет назад я решилась на слуховые аппараты. До этого я жила 27 лет (потеря слуха у меня с трех лет), не пользуясь никакой помощью для облегчения себе жизни среди typical people. Потому что в детстве все врачи, у которых мы были, говорили, что мой путь — коррекционная школа, интернат для глухих и слабослышащих с получением профессии швеи или… швеи. Тем не менее, я на 4 и 5 закончила одну из лучших школ в нашем небольшом сибирском городе, школу-гимназию с углубленным изучением китайского языка. Я даже подавала документы на переводчика с китайского языка, но не добрала баллы и поступила на экономиста. Моя учительница по китайскому сказала тогда, что у меня был один из лучших ответов на экзамене по китайскому языку. Я окончила два ВУЗа (один по необходимости и запросу родителей, другой — по любви к деятельности). Совершенно случайно поработала в профессии, о которой не задумывалась ранее (воспитателем), что предопределило мой дальнейший путь. Сквозь тернии, конечно. Еще одна случайность привела меня к профессии тьютора, и я решила пройти обучение в одном из столичных ВУЗов. Единственным на данный момент обучающем тьюторов в инклюзивном образовании. Есть еще один ВУЗ в Москве, который готовит тьюторов, но для системы образования в целом и программа составлена в сторону типично развивающихся детей или одаренных. 

Не могу сказать точно, почему в нашей программе так много преподавателей из мира коррекции. Наверное, потому, что с детьми с особенностями должен заниматься дефектолог, логопед и психолог — а это всё профессии из мира коррекции, а не условной нормы. И этих преподавателей невозможно переспорить, потому что они давят своим авторитетом. Они приводят примеры из своего безграничного черт знает сколько летнего опыта, который подчеркивает их убежденность в том, что дети с особыми образовательными потребностями (ограниченными возможностями здоровья, нарушениями в развитии — разные трактовки одних и тех же случаев) могут получить достойное по их мнению образование только в коррекционных школах. Только обучаясь с себе подобными. Да, говорят они, легкие нарушения, сохранный интеллект и отсутствие поведенческих особенностей — прямой путь в инклюзию, но умеренные и тяжелые случаи оставьте для коррекционных школ-интернатов. Они рассказывают о зарубежном опыте, который проваливает законы инклюзии, сепарируя «тяжелых» детей в отдельные помещения для занятий с отдельными педагогами. Точнее, это очень похоже на интеграцию. Но еще больше это похоже на то, что никто не хочет видеть рядом непохожих на себя людей. 

Они же говорят, что типичные дети не играют с детьми с умеренной и глубокой умственной отсталостью, потому что последние не интересны первым, им с ними скучно. У детей нет никакого желания видеть себя среди тех, кто не дотягивает до их образовательного, социального и уровня психического здоровья. Но действительно ли это так? Может таких детей не хотят видеть взрослые? А в каком мире росли эти самые взрослые? Были ли среди них непохожие на них самих? Но оставим эту тему, потому что она лежит на поверхности. Стоит людям с особенностями выйти в мир, все о них узнают, мир с людьми с инвалидностью станет привычным и стигма постепенно уйдет. С этим никто не спорит. 

Спорят о том, что изначально людей с особенностями обучить может только специальное образование среди себе подобных. Дать им рабочую профессию и отправить в мир, облегченно вздохнув, что очередной выпускник школы коррекции не нарушил общее правило всех коррекционных заведений — от нас вы выходите в отдельный от типичных людей мир. А если вдруг чего-то добьетесь, то мы вас будем приводить в пример эффективности работы школ коррекции. Мы, профессора из мира коррекционных школ, обязательно скажем, что из инклюзии еще никого путного не вышло. Ничего, что инклюзия у нас только с 2012-2013 года была введена на законодательном уровне, а по факту она не реализуется почти нигде в чистом виде по букве закона. Да, детей с особенностями обязаны принимать в любую образовательную организацию, как и типичных, но это далеко не везде происходит. А уж если принимают, то есть вероятность столкнуться со множеством проблем: от отсутствия специальных условий до полной дискредитации профессии тьютора, который не выполняет свои профессиональные обязанности, а порой и просто подрывает инклюзивные ценности, «помогая учителям» и уводя «мешающего» ребенка из класса/группы. У вас, профессоров с черт знает каким стажем и опытом, просто не может быть объективных данных в пользу инклюзии, им неоткуда взяться! 

Но зато у вас есть данные, на которые вы не обращаете внимания. Это мы — так называемые исключения или ошибки выжившего. Мы всю свою жизнь росли в мире стигматизации детей/людей с особенностями. Мы боялись, а иногда и боимся до сих пор сказать о своих особенностях. Мы делаем всё, чтобы о них никто не узнал. Мы притворяемся typical people, компенсируя это притворство годами психотерапии и приемом антидепрессантов, потому что вы даже себе не представляете, через что нам приходится проходить. Пришлось пройти, если точнее, потому что если инклюзивное образование всё-таки встроится в систему, и всё будет реализовано так, как это написано на бумаге, то вполне возможно, что никакая психотерапия не понадобится. По крайней мере, не на этот счет. С ребенком с особенностями на этапе адаптации и далее по необходимости будет тьютор, который будет заодно рассказывать всем остальным детям, что все мы — очень разные, и это делает нас богаче, а не уязвимее перед этими «идеальными» сообществами типичных воспитанников и учеников. 

Но сейчас нам — взрослым, выросшим в мире стигматизации людей с инвалидностью очень страшно рассказать обо всем. О том, как мы шли к своим целям, не обращая внимания на насмешки и жирный крест на наших судьбах. О том, как мы не могли выбирать то, что нам нравится, а вынуждены были довольствоваться тем, что сможет принять типичное окружение. Если у меня проблемы со слухом, то я явно не могу работать с людьми. Я не могу работать там, где надо разговаривать и слышать других. А оно вон как всё обернулось — я терпеть не могу офисы и бумажки, куда мне прочили путь (хотя бы не швея, а то шить я еще больше не люблю), зато я фантастически умею ладить с детьми. Кто бы мог подумать, правда? 

Как же получается со всеми детьми, которые попадают в коррекционные заведения? За них уже решили, на что они способны, где их потолок и кем они станут в будущем. Лишь некоторые из этой системы способны вырваться и неожиданно занять место, предназначенное для типичного человека. И громче всего звучат голоса из мира коррекции по поводу того, что они же пытались! У них — молодых и задорных педагогов были идеи, что бы такое дать детям, на которых махнул рукой мир типичных людей. Они пытались их подтянуть к чему-то условно нормативному, но эти попытки ничем хорошим не заканчивались. И если уж они — педагоги с образованием, опытом и черт знает чем еще не смогли это сделать, то уж у какого-то там тьютора это не получится и подавно. Потому что тьютор не может быть разносторонним специалистом для всех детей с особенностями. Уметь обучать невидящих, неслышащих, людей с ДЦП и ментальными расстройствами. Ок, не обучать, но хотя бы адаптировать к жизни в обществе. Но тьютор — не предметник, не специалист по дефектологии и не реабилитолог. Тьютор создает вокруг ребенка такие условия, где может проявиться какой-то его интерес, ловит этот интерес, фиксирует и работает с ним, сопровождая индивидуальный образовательный маршрут и адаптированную программу для ребенка, говоря простым языком, пытаясь прийти с ребенком к тем результатам, которые от него хочет увидеть образовательная система. А образовательная система хочет, чтобы ребенок был самостоятелен в быту, знал алфавит, счет и умел общаться. 

Вы, дорогие профессора, наверное забываете, что в специальных школах работает не один коррекционный педагог, а целая толпа специалистов, так вот, в инклюзии должно быть ровно также. Но этого нет. Эту толпу специалистов в ряде случаев заменяет сильно увлеченный тьютор, тогда может и получится что-то удивительное в результате его работы. А может и нет. Потому что на развитие любого человека влияет множество факторов, и от этого влияния не застрахован и мир типичных людей. Но в этом типичном мире у людей хотя бы есть выбор. У родителей детей с особенностями тоже есть выбор. Только вот вы бы куда отдали своего ребенка с особенностями — в коррекционную школу, где тусуются только такие, как он, но зато есть специалисты или в общеобразовательную школу, где будет разнообразная среда и разные люди вокруг, но не будет необходимых условий и специалистов для сопровождения? И если вдруг вы выбираете второй вариант, то просто знайте, что есть в этом мире люди, которые когда-то раньше тоже прошли через этот эксперимент без какой-либо поддержки, потому что хотели жить в мире со всеми возможностями, а не ограниченными. И они — не исключение. Они наверняка составляют полноценную статистику. Просто люди из мира коррекции ничего о таких людях не знают.