ИоСОЛ

История о Самой Обычной Лисе:

Глава первая.

Джеркема родилась в норе. В ней жили ее мать и мама матери и мать матери мамы, и так далее, нора была Не самой глубокой, в боковом отнорке, куда весенние воды нанесли сухой песок и прошлогоднюю листву. Тогда стены пахли тёплой землёй и молоком, а снаружи, за изогнутым входом, всё время звучал ручей. Он бежал по камням в двадцати лисьих прыжках от норы, и Джеркема узнала его голос раньше, чем научилась различать шорохи мышей под снегом. Теперь ей было три весны. Она знала каждый поворот ручья, каждую корягу, где осенью застревали мёртвые рыбы, и каждый плоский камень, с которого удобно пить, не замочив брюха. По утрам, когда солнце только трогало верхушки сосен, Джеркема выходила из норы, потягивалась, выгибая спину так, что хрустели позвонки, и первым делом шла к воде. Ручей был началом дня. то лето стояло тёплое, но не сухое. Грибной запах прели поднимался от опавшей хвои, и каждый вечер Джеркема слышала, как где-то в чаще тяжело вздыхает лось, выходя на водопой. Она пила на рассвете, перед тем как залечь в норе, и снова — в сумерках, когда мир становился серо-синим и осторожным. Вода пахла мятой, железом и чем-то далёким, что она еще не может называть; в обычный день, каких было большинство, Джеркема просыпалась около полудня от того, что солнечный зайчик, пробившийся через осколки земли или сплетения веток или чего-то такого. Джеркема зевала, облизывала нос и лежала, слушая, как над норой перекликаются синицы. Ближе к вечеру, когда тени удлинялись и от земли начинало тянуть сыростью, она выходила. Она не торопилась. Сначала — обследовать старые метки у тропы, что вела к ельнику. Запах мочи, оставленный неделю назад, выцвел, и Джеркема обновляла его, приседая на задние лапы. Потом — медленный шаг по опушке, где прошлогодний бурьян стоял стеной, а внизу, в сухой траве, шуршали полёвки и крысюки. Джеркема шла, приподняв морду, и ветер доносил до неё сотни воспоминаний и событий: где пробегал заяц, где лиса из соседнего участка оставила свой след, где в кустах бузины созрели ягоды. Она не всегда охотилась сразу. Иногда она просто сидела на пригорке, откуда был виден ручей, и смотрела, как на мелководье пляшут водомерки. Её уши ловили звуки, и если где-то в поле раздавался пронзительный писк полёвки, она вставала и шла туда размеренной, пружинистой походкой. Охота была делом привычным: замереть как камень, вслушиваясь в землю, потом высокий прыжок — и БАЦ! вуаля, добыча накрыта передними лапами. если везло, но еда все равно будет ибо хоть раз повезет, Она ела на месте, отряхивая шерсть от земли, и пила из ручья уже в сумерках. Вода была, холодной, чистой, и после неё хотелось лечь и прикрыть глаза. Джеркема возвращалась в нору, когда звёзды выходили из-за туч, и долго ворочалась в лежанке, прежде чем заснуть. Так шли самые обычные дни самой обычной лисы. Ручей был неизменным. Он знал её планы и цели лучше, чем она сама. Первые перемены Джеркема почувствовала не носом, а лапами. Она пришла на водопой в привычное время, ступила на камень, склонила голову — и замерла. Вода пахла по-другому. Не тем живым, зелёным запахом, смешанным с песком, а чем-то резким, чужим. Джеркема отпрянула, чихнула. Вода была прозрачной, но на поверхности, у самого берега, плавала радужная плёнка, переливающаяся, как масло на луже после дождя. Она не стала пить. Отошла, прошла вдоль ручья вверх по течению. Там запах был слабее, но всё равно чужой. Она нашла место, где вода била из-под корней старой бернзы, и, осторожно сделала несколько глотков. Вкус был странным — не горьким, не кислым, а каким-то пустым, словно у воды отняли её суть. Джеркема фыркнула и ушла на охоту. На следующую ночь она снова подошла к ручью. Плёнка стала шире, и теперь пахло не только маслом, но и чем-то гнилым, созданным лысыми обезьянами, что не имело и не могло иметь отношения к лесу. Она обошла знакомые места: у бобровой запруды вода стояла мутная, с белыми хлопьями; у переката, где камни вылизывали дно, струя несла бурую пену. Джеркема попыталась пить из лужи на тропе, но лужа высохла за день. Впервые за три весны своего существования она легла спать, не напившись. Через три дня ручей стал неузнаваем. Запах резал ноздри, даже когда Джеркема была в норе. Она выходила днём, что было для неё необычно, и стояла у входа, поводя носом. Вода из прозрачной сделалась мутной, цвета... а впрочем она тогда не знала что это за цвет, а по берегам появилась серая слизь. Водомерки исчезли. Не стало и маленьких лягушек, которые всегда сидели у кромки воды. Джеркема перестала пить из ручья. Она нашла старую выворотню, где в углублении скапливалась дождевая вода, но та была затхлой и горькой от гниющих листьев. Она лизала росу по утрам, счищая влагу с травинок, но этого было мало. Язык сох, и даже шерсть потеряла мягкость. Пища тоже стала уходить. Мыши, Воробьи, Полевки попадались реже, а те, что попадались, пахли странно — их мясо отдавало тем же... хичмическим духом, что и вода. Джеркема бросала добычу, не доев. Однажды она нашла мёртвую ондатру на берегу. Зверёк был вздувшимся, и от него несло такой вонью, что лиса отступила, зажимая нос. В лесу менялось всё. Перестали кричать птицы. Исчезли следы барсука на тропе. Даже лоси, тяжело ломившиеся сквозь чащу, теперь обходили пойму стороной. Джеркема понимала: её мир сжимался, вероятно это было единственное что она тогда понимала. На пятый день она услышала голос сороки. Та трещала сухо, перелетала с ветки на ветку и выкрикивала одно и то же: "Уходят! Уходят!". Джеркема подняла голову. Сорока говорила о бобрах, одного из которых звали по кличке Дажстпферетк. Старая семья, которая жила в запруде семь вёсен, ушла ночью, бросив хатки. Их каменно-деревянная плотина, ещё недавно крепкая, теперь пропускала воду, и ручей становился мельче. Джеркема подошла к бобровой хатке. Вход был затянут паутиной, от воды тянуло гнилью. Она постояла, принюхиваясь, и вдруг поняла, что больше не хочет здесь оставаться. Нора, которую она считала домом, та что передавалась от матери к матери. вдруг стала чужой. Запах порога, где годами лежали её собственные следы, перебивался тем сладковато-химическим дыханием, которое поднималось от ручья и ползло по земле, проникая в каждую трещину. Она задержалась ещё на два дня. Тело слабело. Охота не приносила успеха: ДаЖе мыши, казалось, покинули эти места. На шестой день Джеркема набрела на чужую лису. Та стояла на краю поля, худая, с тусклой шерстью — Мичнек, и смотрела в сторону старого тракта. Они не зарычали друг на друга. Чужая лиса сказала телом то, что не выражают словами: «Здесь больше нечего делить». Джеркема вернулась к норе. Солнце клонилось к закату, и косые лучи освещали вход, вокруг которого ещё держался её запах — свой, знакомый. Она обошла нору, обнюхала каждый куст, каждую вылазку. Здесь она впервые вылезла на свет, здесь училась ловить кузнечиков, здесь спала, свернувшись колачиком, когда осенние ветры срывали листву. В этом месте было всё её прошлое. Но вода ушла. А без воды не бывает никого. Джеркема легла у входа, В сумерках, когда ручей должен был зазвучать особенно звонко, она услышала только тишину. И поняла, что больше не услышит его голоса. Она встала. Не оглядываясь, она пошла в том направлении куда летели сороки и грачи, ещё оставалась чистая вода. За лесом, за полями, за тем местом, где дорога сворачивает к брошенной деревне. Туда, где можно будет начать всё сначала. Нора осталась позади. Ветер уже начинал затягивать вход сухой травой, стирая следы, и через неделю никто бы не сказал, что здесь жила лиса по имени Джеркема. Она шла всю ночь, держась теневой стороны оврагов, и когда на востоке занялась заря, она увидела вдали блеск воды — настоящей, живой, не тронутой той невидимой болезнью, что убила её ручей. Джеркема прибавила шагу, хотя лапы гудели, а в животе было пусто. Впереди была новая земля. Впереди была надежда; Но внутри, где-то глубоко, где лисы хранят то, что не умеют забыть, остался голос родного ручья, который она больше никогда не услышит.

Глава вторая:

Джеркема шла уже третьи сутки, когда ноги начали отказывать. Не то чтобы они не слушались — они просто превратились в чужую тяжесть, которую приходилось волочить следом за телом. Джеркема не ела со вчерашнего утра, если не считать двух жуков, выкопанных из-под сухой коры. в жжелюдке была только глухая пустота, от которой кружилась голова. Вода, которую она увидела на рассвете, оказалась не Озером, а просто большим разливом после дождя. Джеркема пила, жадно заглатывая воджу (если ее можно конечно назыать водой) с легким привкусом отходов, и пила до тех пор, пока "вода" не иссякла. Потом она лежала на илистом берегу, тяжело дыша, и смотрела, как над водой кружат летающие, насекомые. Они были похожи на тех, что жили у её ручья, но какие-та другие... Дальше потянулись поля. Джеркема не любила поля ,, так как там особо негде укрыться, и запахи сдувает ветром слишком быстро; ветер там впринципе непривычно быстрый. Но поля кончились, начался редкий осинник, потом болотце с кислой водой, от которой сводило зубы, потом снова лес, но уже другой, че-то типо соснового: сосны стояли редко, под ними не было ни кустов, ни валежника — только жёсткая трава, которая хлестала по бокам. Здесь пахло чище. Не тем сладковато-химическим духом, что остался позади, а обычным лесным — смолой, грибами, сухой землёй. Но вода по-прежнему была далеко. Джеркема находила лужи, а так-же узкий ручей, который петлял между кочек, но каждый раз, припадая к воде, она чувствовала, что это не то. Не её вода. Не та, что пахла мятой и железом. На пятый день пути, когда солнце уже перевалило за полдень, Джеркема услышала писк. Тонкий, настойчивый, он доносился из-под куста лещины, где старые листья слежались в плотный ковёр. Она замерла, припала к земле, задние лапы подобрались для прыжка. Голод сжал челюсти сам собой — мышцы помнили своё дело даже тогда, когда мозг ещё не успел понять. И она инстинктивно прыгнула и ударила передними лапами по листьям, и в ту же секунду из-под них вывернулось маленькое серое тело, которое лиса накрыла не полностью. Джеркема рванулась вперёд, зубы щёлкнули в миллиметре от хвоста, но добыча уже юркнула в сторону, к корням. И ВДРУГ... что-то снизу пискнуло: "Постой!". Джеркема замерла; она тогда еще не привыкла, чтобы ее добыча шла на диалог. Она наклонила голову, прижала уши и уставилась в тёмное пространство под корнями. Мышь сказала: "Я не просила тебя меня есть" , она выглядывая из-за выступа. Она была маленькой, даже по мышиным меркам, с серой шерстью и глазами-бусинками, которые смотрели на лису с удивительным спокойствием. И она сказала еще: "И вообще, я полезная. Ты куда идёшь?" Джеркема не знала, что отвечать. Лисы не разговаривают с едой, а она начинала думать, думать так — как на что лисы обычно не способны. Ведь добыча не должна разговаривать с хищником!, и всё же эта мышь говорила, и голос у неё был такой же настойчивый, как тот писк, что заставил Джеркему прыгнуть. Джеркема сказала, сама удивляясь тому, что отвечает: "Я ищу воду,?", "Знаю, *мышь высунула нос, пошевелила усами.* — Все ищут. Оттуда, — она махнула лапкой в ту сторону, откуда пришла Джеркема, ...все ушли. Там теперь только смерть.". Джеркема неуверенно сказала, словно задумалась: "Я знаю?", "А туда, — *мышь повернулась мордочкой к зарослям*, вода есть, но её мало. И с каждым днём всё меньше. Я — Рацина. Я тут всех знаю. И тебя я знаю — ты шла три дня, пила на разливе, спала под воооон тем старым дубом.", Джеркема насторожилась. Откуда маленькая мышь может знать, где она спала?, Рацина сказала: "Я везде... Под землёй ходов больше, чем наверху троп. Я слышу всё, что говорят корни, потому и Рацина. И знаешь, что они говорят? Вода уходит. Не только там, где ты была, но и здесь. И чем дальше, тем хуже.". Она замолчала и вдруг добавила: "А ещё тут есть один бобр. Дажстпферетк. Ты его не встречала?", Джеркема: "Нет, но имя знакомое", Рацина: "знакомое? то что ты назвала называется людьми дежавю. Он сумасшедший. Сидит в своей хатке и всем рассказывает, что знает всё на свете. Про течения, про погоду, про то, сколько веток упадёт через месяц. А сам ни черта не знает. Просто трещит без остановки, чтобы казаться умным. Ему лишь бы все вокруг думали, что он главный. Но он даже плотину как следует починить не может — прошлой весной у него половина запруды сгнила, потому что он «знал», что гнильё продержится ещё год. Не продержалось.", Джеркема: "а что за люди, это животные?", Рацина: "это что-то типо лысых обезьян", Джеркема: "сразу бы сказала что это лысые обезяны..." "Джеркема разговаривала с Рациной, и... голод отступил. Не потому, что она наелась, а потому, что этот писклявый голосок, сыплющий словами без остановки, отвлекал от пустоты в животе. Джеркема: "И что, этот твой бобр тоже ушёл?". Рацина фыркнула: "Нет, Он остался. Сидит и доказывает, что вода вернётся, потому что он типо все "видит". А вода не вернётся. Я под землёй чувствую — там, в верховьях, что-то случилось. Люди что-то сделали с рекой. И теперь она умирает везде, куда ни пойди. Джеркема опустилась на лапы, усталость навалилась с новой силой. Мышь говорила о том, чего она боялась: что её ручей убили не навсегда, а что эта смерть ползёт следом, как тот химический запах, который она оставила позади, но который, возможно, ждёт её и впереди. Джеркема: "Покажи, где вода". Рацина посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула: "Иди за мной. Только не ешь меня. Я правда полезная. Я знаю, где какие корни, где мыши водятся, а где только пустота." Она вошла в траву, и Джеркема пошла следом, низко пригнувшись, чтобы не потерять из виду серый комочек, мелькающий среди стеблей. Вода оказалась в низине, куда стекали несколько маленьких ручейков. Это было не озеро и даже не пруд — просто большая лужа, оставшаяся после дождей, но вода в ней была ЧИСТОЙ!!! Джеркема пила с прохладой, что разливается по горлу, и впервые за много дней ей показалось, что она сможет здесь остаться. Здесь было ещё несколько животных: старая ворона на сухой сосне, семейство зайцев, которые держались на отшибе, и тот самый бобр — огромный, с вытертой шкурой, который сидел на куче веток и что-то бормотал себе под нос. Дажстпферетк. Джеркема обошла его стороной, принюхалась к воде и решила, что мышь была права — этот бобр явно такой... Она вырыла временную нору на склоне оврага, недалеко от воды, и легла, свернувшись клубком. Рацина поселилась где-то рядом — Джеркема слышала её тихий писк и топот маленьких лапок, но не обращала внимания. Мышь оказалась права: она была полезной. Она предупреждала, когда к воде подходили чужие, и показывала, где после дождя вырастают грибы, которые можно есть. Но дни шли, и вода убывала. Сначала медленно — так, что Джеркема замечала это только по тому, что камень, с которого она пила, оказывался всё дальше от кромки. Потом быстрее. Через неделю от большой лужи осталась только грязная яма с жидкой кашицей на дне. Рацина пропищала: "Я же говорила, — Уходит. И этот дурак бобр всё ещё верит, что она вернётся. Вчера он рассказывал зайцам, что знает, когда пойдёт дождь. Называл день и даже час. Не пошёл, конечно.". Джеркема не слушала. Она выходила на охоту всё дальше от норы, но мыши и полёвки сами уходили от пересыхающих мест. Ей попадались только жуки да редкие ящерицы, которых она ловила на каменистых склонах. Шерсть снова потеряла блеск, рёбра начали проступать сквозь бока. На десятый день вода кончилась совсем. Даже грязь высохла, потрескалась и стала твёрдой, как камень. Зайцы ушли ночью — Джеркема видела их следы, уводящие на восток. Ворона тоже исчезла. Остались только она, Рацина и Дажстпферетк, который сидел на своей полуразвалившейся плотине и бормотал, что «Надо просто подождать», Рацина сказала: "Он сдохнет здесь, А ты? Ты тоже останешься?", Джеркема смотрела на пересохшее дно, где ещё недавно была вода. В её родном ручье вода тоже ушла. Теперь она уходила и здесь. И, казалось, не было места, где она могла бы остановиться. она лайнула: "Идём дальше". Они двинулись в сторону восхода солнца, туда, где, по слухам, протекала большая река. Рацина бежала рядом, иногда ныряя под землю, чтобы проверить, не вышли ли к воде другие звери. Путь был тяжёлым — солнце палило так, что воздух дрожал над землёй, и даже тени не спасали от жары. Джеркема пила из редких луж, которые Рацина находила под корнями дубов, и ела всё, что попадалось: улиток, червей, горькие ягоды с низких кустов. На третий день пути они услышали звук. Не тот, к которому привык лес. Это был металлический скрежет, рёв моторов и треск, от которого содрогалась земля. Рацина прошиптала: "Люди,", она юркнула в первую попавшуюся нору. Джеркема замерла. Она видела людей раньше — издалека, когда те приходили к ручью. Но то были редкие, осторожные люди. А здесь… запах железа, горелого масла и чужого пота забивал все остальные. А потом она увидела, как падают деревья. Огромные механизмы шли через лес, валили сосны одну за другой, Джеркема бежала, бежала и бежала без оглядки . Она не знала, куда — просто прочь от этого звука, от этого запаха, от этой смерти. Но машины были везде. Они окружили участок леса, и куда бы она ни поворачивала, везде натыкалась на стену падающих стволов и крики людей. Она металась между поваленными деревьями, лапы скользили по опилкам и хвое, от бега сердце ушло бы в пятки если бы те у нее были. В какой-то момент она увидела просвет — узкий проход между двумя ещё стоящими соснами, и рванула туда. Земля ушла из-под лап. Джеркема провалилась в яму, ударилась боком о жёсткие стенки, и прежде чем успела понять, что произошло, сверху с грохотом захлопнулась металлическая дверца. Она вскочила, ударилась головой о сетку, отскочила, заметалась по тесному пространству. Это была клетка — вкопанная в землю, с железным полом и стенами из толстой проволоки. Джеркема билась о прутья, грызла их, царапала пол, пока зубы не заныли, а лапы не покрылись кровью. Но клетка не поддавалась. Сверху, из-за края ямы, показалось ебало. Человек смотрел на неё без страха, без злобы — просто смотрел, как на вещь, которую нашёл. Было еле слышно, но его слова были в духе: "Живая, худая. Но живая.". Джеркема забилась в угол, прижалась спиной к холодному металлу. Её мир, который и так сжимался день ото дня, вдруг стал размером с эту клетку. Сверху, где-то далеко, трещала сорока. Но теперь её голос не сулил ничего, кроме правды, которую Джеркема уже знала: "Поймали! Поймали!". А маленькая серая Рацина, оставшаяся наверху, могла только бегать по краю ямы и пищать от бессилия, потому что даже самая полезная мышь не может открыть клетку, которую закрыли люди. Джеркема легла на холодный пол, свернулась клубком и закрыла глаза. Она не знала, что будет дальше. Она знала только, что её ручей остался где-то далеко, вода ушла, лес пал, и теперь она здесь, в этой тесной железной коробке, где нет ни неба, ни земли, ни даже права на страх.

, и вот начинается третья глава истории Джеркемы, она очнулась от света. Белого, ровного, ни на что не похожего, которого не бывало ни на секунду в лесу, даже в самый яркий полдень. Джеркема открыла глаза и увидела над собой не небо, а белую плоскость с лампами, от которой ничего не исходило. Джеркема лежала на чём-то твёрдом и холодном. Вокруг пахло чужими животными, дезинфекцией и сухим кормом. Гтуковина, в которую она провалилась, оказалась не ямой, а клеткой для перевозки, ящиком с железными стенками и сетчатой дверцей, но теперь дверца была открыта, а сам ящик стоял внутри другого, более просторного помещения. Джеркема осторожно высунула нос, там были истеклянная стена, за которой двигались люди. Она попыталась вскочить, но лапы не слушались. Кто-то вколол ей что-то, пока она была без сознания, — мышцы стали ватными, а голова тяжёлой. Джеркема прижалась к задней стенке... секунда, минута, час, два... "Очухалась,", — раздалось откуда-то справа. Голос был мужской, хрипловатый, с лёгкой насмешкой. Джеркема повернула голову и увидела в соседней клетке лиса. Он был крупнее её, с рыжей шерстью, местами вытертой, он смотрел так-словно мир ему всё должен. Он лежал на боку, закинув лапу на прутья, и жевал какую-то соломинку. Он представился: "Энсто, — Ты новенькая, я смотрю. А это что у тебя?", Он кивнул куда-то вниз, и Джеркема, проследив за его взглядом, увидела Рацину. Маленькая серая мышь сидела в углу клетки, прижав уши и дрожа. Джеркема выдохнула: "Ты как здесь?", Рацина пискнула: "За тобой полезла, — . — Думала, если я под землёй везде пролезу, то и в эту ихнюю штуку смогу. А они её со всех сторон железом обложили. И меня… тоже схватили.", Энсто: "И правильно сделали, вы ксатата Выглядите вы обе… как бы это сказать… съедобно.", Джеркема отпугнулась: "Что?", Энсто улыбнулся, обнажив клыки: "Шучу, шучу, или нет?,.. У нас тут не положено друг друга жрать. Хозяин кормит. Правда, дрянью кормит, но голодным не сидишь. А ты, — он перевёл взгляд на Рацину, — мелкая, но симпатичная. Тоже аппетитная, не меньше, прямо вся из себя…", Рацина пискнула: "Отстань, — Я вообще-то полезная. Я человечьий язык учу.", Энсто: "Язык?, зачем учить язык, он же прямо под носом!, во рту!", Рацина: "Я не про этот, я про тот на котором говорят, а не которым говорят, я про людской язык речи. Я типо же под землёй у ихних домов жила, там всякое слышишь. А тут они прямо перед носом ходят, галдят целыми днями. Я уже кое-что разбираю. Энсто хмыкнул: "И чего они там говорят? Что мы красивые и хотим кушать?", Рацина выглянула и пискнула: "Не только, они про цены говорят. Про то, кто чего стоит. И ещё… они часто повторяют одно слово. «Кто-нибудь». Как будто всё время кого-то ищут.", Энсто: "Кого-нибудь... Звучит как имя. Может, это тот, кто всех тут купит". Джеркема ничего не ответила. Она прислушивалась к себе: боль в боку утихла, дышать стало легче. За стеклянной стеной кто-то прошёл — ребёнок, который прижал нос к стеклу и что-то закричал. Она вздрогнула, но Энсто даже ухом не повёл. Энсто: "Привыкнешь, первые дни страшно, потом скучно. А потом начинаешь слушать потому что все равно нечего делать. И со временем… — он прищурился, — со временем начинаешь понимать.". Джеркема не поверила ему. Как можно понять существо, которое говорит не носом и не телом, а какими-то непонятными звуками? Но через несколько дней она заметила, что слова, которые люди повторяют чаще всего, начинают что-то значить, «Смотри» — это когда человек смотрит на неё и тычет пальцем, «Тихая» — это когда она сидит неподвижно, и человек отходит от клетки, «Еда» — это когда открывается дверца и в миску сыплются гранулы. Рацина оказалась права: в языке была система. Джеркема ловила интонации, повторения, связывала звуки с действиями. Она не могла бы сама произнести ни одного слова — горло не слушалось, — но понимала всё больше. Энсто относился к её занятиям с насмешкой. Энсто разложившись в своей клетке: "Думаешь, если выучишь их дресню, они тебя выпустят?.. Нет, рыжая. Они тебя так и будут держать, пока этот таинственный КТО-НИБУДЬ не заплатит.", Рацина повторила: "Кто-Нибудь... опять он, все сводится к нему...", вдруг Джеркема осознала: "...Это не имя... Она лежала, прижавшись носом к сетке, и смотрела, как люди бродят между рядами. — Это… так говорят, когда не знают, кто именно. Как наш «кто-то». Энсто поднял бровь: "Ого. А ты, оказывается, не тупая, апельсинка. Может, и правда скоро выучишься. Тогда скажешь мне, что они там про нас думают.", Джеркема: "не называй меня апельсинкой!", в голове были мысли в духе: "Слова были как камешки, которые она складывала в голове один к одному. Иногда она ловила целые фразы: «Эта лиса уже давно здесь, надо бы её покормить получше», «У неё глаза умные, смотри, как смотрит». И тогда что-то странное происходило у неё внутри — не страх, не голод, а что-то похожее на то чувство, которое она не может описать, может это была надежда, может ностальгия, может что-то другое, я уже не помню что чувствовала она", Месяцы шли. Джеркема знала теперь примерно все слова, которые люди говорили про неё. Она различала их походку, дыхание, даже запах настроения. Она ждала. Не еду — того самого «кто-нибудь», о котором всё время твердили люди и над которым смеялся Энсто. Кстати о нем, за это время стал её единственным собеседником, если не считать Рацину, которая постоянно пищала под боками. Он был болтлив, остер на язык и, казалось, ничего не боялся. Когда заканчивался день и гас свет в магазине он говорил: "Знаешь, а ты всё-таки вкусненькая, по виду виду, апельсинка. И мышка твоя тоже. Если бы нас выпустили, я бы, наверное, вас съел.", Джеркема и Рацина: "да ты это сто раз уже говорил!", Энсто: "И сто раз скажу. Вы привлекательные. Очень.", Джеркема: "Энсто, ты сам говоришь, что здесь не едят друг друга.", Энсто: "Говорю. Но если бы не правило — я б первый на тебя прыгнул.", Джеркема не обижалась. Она привыкла к его манере речи — это была игра, способ скоротать эти дни за стеклом. Иногда она даже начинала подыгрывать: "А ты, говорят, старый и шкуру просидел.", Энсто: "Это клевета; Я просто много знаю. Я, между прочим, трёх хозяев сменил, прежде чем сюда попасть. И везде был лучшим.", Джеркема: "Лучшим в чём?", Энсто: "В том, чтобы быть лисом. Меня любили. Кормили с рук. А ты? Тебя никто не берёт, потому что ты худая и дикая. В ком нужда?", Джеркема: "так почему если ты был домашним ты сейчас в клетке?", Энсто: "заблудился и потерял ошейник,?" Прошло много месяцев, а на Джеркему только смотрели. Подходили, переговаривались, но уходили. Она не знала, что её отпугивает — то ли взгляд, в котором люди читали что-то своё, то ли сама её неподвижность, когда она замирала, наблюдая за ними. Но однажды она услышала шаги, которые отличались от всех. Неспешащащие. Он остановился перед её клеткой и замер. Джеркема подняла голову. Парень. Молодой, с волосами, которые падали на глаза, и руками, которые он держал в карманах куртки. Он не тыкал пальцем, не говорил продавцу громких слов. Просто смотрел. Долго. Потом присел на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с её носом: "Злая, да? Или просто устала?", Джеркема не знала, что ответить, да и пока еще не могла. Но она смотрела на него, а он смотрел на неё, и в его глазах не было того, что она привыкла видеть у людей за стеклом. Не было оценки, не было «сколько стоит», не было «возьму или нет». Было что-то другое. Может, то было любопытство. Покупатель: "Я её возьму,.,", продавец переспросил: "Эту? Она уже больше года тут. Дикая. Никто не брал.", покупатель: "А я возьму'!". В клетке напротив завозился Энсто. Он поднялся, подошёл к прутьям и сказал тихо, чтобы слышала только Джеркема: "Ну, апельсинка. Счастья.", Продавец уже открывал дверцу, а парень протянул руки. Джеркема вцепилась в его куртку, когда он поднял её, и почувствовала, как на спину легко прыгнула Рацина привычно, будто они всегда так делали: "Я с тобой, — . — Везде.", Парень что-то спросил у продавца про корм, про прививки, про то, куда сунуть переноску. Джеркема не слушала. Она смотрела на Энсто через стекло. Он сидел в своей клетке, отвернувшись к стене, и казался сейчас не старым балаболом, а просто рыжим комком, который остаётся один. Потом была улица. Холодный воздух, который пах бензином и мокрым асфальтом, и машина, которая мягко покачивала, когда парень положил переноску на заднее сиденье. Рацина сидела у Джеркемы на загривке и молчала. Впервые за всё время. Джеркема закрыла глаза. Она думала, думала обо всем, о словах людей, о том почему она их понимает, хотя по словам людей читающих журналы: "лисы не думают, у них есть только инстинкты, ведь.. это же животные, они не могут понимать людей", а Рацина сидела у неё за шкиркой и молчала; \n началась четвёртая фаза Джеркемы:

Покупателя звали Лёня. Джеркема узнала это имя на третий день, когда его мать позвонила и он сказал в трубку: «Да, мам, я купил лису. Нет, она не кусается. Да, дурак, я знаю». Он был молодым, жил один в квартире на первом этаже, и пахло крайне непривычно доя лисы — дешёвым кофе и чем-то сладким, что он постоянно жевал. Джеркема первые минуты сидела в переноске, когда он принёс её домой, и смотрела, как он открывает дверцу. Рацина затаилась у неё на шерсти за шкиркой, она была маленьким серым комком, который Лёня пока не заметил, и также он сказал: "Ну, Барсик, выходи,", "Барсик, *повторил он и пощёлкал языком.*, —Кис-кис.". Она вышла, потому что в переноске было тесно, и медленно обошла комнату. Здесь всё было крайне непривычным: ковёр, который пах пылью, диван с продавленной серединой, стол, заваленный бумажками Лёня смотрел на неё с умилением. Он не понимал, что она слышит каждое его слово, различает, когда он говорит "какая красивая" и когда "надо бы её покормить". На второй день он заметил Рацину. "А это что за хрень?!"— заорал он, когда мышь выскочила из-под дивана и пробежала по его тапку. Он схватил учебник физики. Джеркема вскочила, метнулась между ним и Рациной и замерла, прижав уши. Она смотрела на него снизу вверх и не рычала — она просто стояла, закрывая собой мышь... Лёня опустил учебник физики. Леня: "Твоя, что ли?, Барсик, это крыса. Крыс в доме держать нельзя.". Джеркема не двинулась. Она смотрела ему в глаза, и он вдруг опустился на корточки, почесал затылок и сказал: "Ладно, чёрт с ней. Но если она мои носки сожрёт... ... ...вымету обеих.". Рацина потом пищала под кроватью всю ночь: "Ты видела? Видела? Он меня чуть не убил! А ты меня спасла!", Джеркема ничего не ответила. Она лежала на подстилке, которую Лёня постелил в углу, и думала. Он назвал её Барсиком. Для него она была просто лисой, которую можно назвать как кота. Она не знала, как сказать ему, что это имя не её. Через неделю в доме появился Фруктовый. Так Лёня называл кота, который приходил с улицы, временно отжимал территорию холодильника и уходил, когда ему надоедало. Фруктовый был старым, с вытертою шерстью и наглыми глазами. Он заходил через форточку, подходил к миске, которую Лёня ставил ему на пол, и ел, громко чавкая. "Он любит, когда суп с паром," — говорил Лёня, наливая коту тёплый бульон. Фруктовый косился на Джеркему, но не трогал. Однажды он подошёл к ней, обнюхал и посмотрел с таким видом, что было понятно без слов. Джеркема не лезла. Ей хватало того, что давал Лёня. Но главное случилось на двенадцатый день. Лёня сидел за столом, пил кофе и смотрел в телефон. Потом вдруг встал, порылся в шкафу и вытащил какую-то доску с разноцветными квадратиками. Леня ставил доску перед Джеркемой: "Давно хотел попробовать, — Это для собак, но ты же почти собака, да? Барсик, ты почти собака.". На каждом квадратике была наклейка со словом и картинкой. «ЕДА», «ПОЧЕМУ», «ВОДА», «ГУЛЯТЬ», «ПРОСИТЬ», «ЧТО?»«ИГРАТЬ», «БОЛЬШЕ» «СРАТЬ», «ТЫ», «НЕ». Лёня нажал на один, и доска воспроизвела записанное аудио: «ЕДА». Он нажал на другой: «ВОДА». Леня: "Давай, ... Покажи, что ты хочешь.", Джеркема смотрела на доску. Она понимала все слова, но не знала, как заставить доску их сказать. Она ткнула носом в «ВОДА» — доска пискнула. Лёня засмеялся, налил ей миску. Потом она ткнула в «ГУЛЯТЬ». Лёня открыл окно, выпустил её на балкон. Она сидела там, смотрела на дома и думала: это не то. Не лес, не ручей. Но Лёня старался. Через несколько дней она поняла, как работает доска. Она поняла, что может нажимать не один квадратик, а несколько, и доска сложит их в предложение. Она нажала «ВОДА», потом «БОЛЬШЕ», потом «ПРОСИТЬ». Лёня вытаращил глаза: "Ты… ты это специально?". Она нажала ещё: «ИГРАТЬ», «НЕ», «ГУЛЯТЬ», «ДА». Лёня заржал. Он ржал так громко, что Фруктовый спрыгнул с подоконника и ушёл обиженно. Потом Лёня достал телефон, снял видео, как Джеркема нажимает кнопки, и выложил в интернет: "Смотрите, — ... какая у меня смешная лиса, прям как в тех видосах про животных с самосознанием.", Джеркема смотрела, как он печатает. Она видела слово «смешная». Она видела слово «животных». Она видела слово «самосознанием», которое люди используют, когда смеются над чем-то, что не может быть правдой. Она топнула лапой. Раз. Другой. Так громко, что Лёня поднял голову. Леня: "Чего тебе, Барсик?", она смотрела на него, и в её голове складывалась фраза, которую она не могла сказать. Не потому, что не знала слов, а потому, что доска не умела в буквы и имена, только в базовые слова только «ЕДА», «ВОДА», «ГУЛЯТЬ», «ИГРАТЬ», так-что она отвернулась и ушла в угол. На следующий день она прыгнула к нему на стол. Он писал что-то в тетради — ручкой, синими чернилами, которые пахли пластиком и металлом. Джеркема смотрела, как движется его рука, как буквы складываются в слова, как слова становятся мыслями, застывшими на бумаге. Она поняла, что это тоже язык. Не звуковой, а нарисованный. Тот, который можно оставить, Рацина помогла ей, поскольку Рацина вспомнила буквы из журналов которые читатали люди в зоомагазине, только тут они немного другие, а не печатные. Лёня вышел на кухню за кофе, и она осталась одна с тетрадью. Она взяла ручку в зубы — неудобно, тяжело, чернила текли на язык. Она прижала бумагу лапой и попыталась вывести первую букву. Получилась кривая линия, похожая на палку. Потом вторую. Третью. Когда Лёня вернулся, она сидела на столе, а перед ней лежала тетрадь, открытая на чистой странице. Там было написано коряво, смазано, почти нечитаемо: "ЙА — gxЕрК--ЭWА, Ol hE БаoçN~", Леня замер. Смотрел на бумагу, потом на неё, потом снова на бумагу: "Это… ... ...", Джеркема смотрела на него. Она ждала. Она не знала, что будет дальше — смех, крик, новое видео в интернете. Но Лёня вдруг сел на стул, положил телефон экраном вниз и сказал тихо: "Жéркева?", Джеркема топнула, Леня: "Гепкева?", Джеркема топнула сильнее, Леня: "Жéркема?", Джеркема топнула слабее чем в первый раз, Леня: "Жеркéма?", Джеркема топнула еще слабее, он близок к разгадке, Леня: "Джеркема?", Джеркема наконец-то моргнула. Лёня посмотрел на неё долгим взглядом, потом усмехнулся, но не так, как раньше, а как-то по-другому. Леня: "Джеркема, значит, — сказал он. — А я-то называл тебя "Барсик".". Он протянул руку, и она осторожно ткнулась носом в его ладонь. Рацина выглянула у неё из-за уха и пискнула так тихо, что даже Лёня не услышал: "Ну наконец-то."

продолжение: https://telegra.ph/IoSOL-Kusok-povestvaniya-N2-04-26