XXV. Скрепя сердце.

Прощаюсь у края дороги.

Угадывая родное, спешил я на плач далекий —

а плакали надо мною.

Её нет.

Когда-то она была хозяйкой, женой, матерью, любящей и любимой, когда-то она была Викторией Ольгимской, с громким смехом присвоившей фамилию своего мужа. Она оболочка, подобие жизни, подобие света, который когда-то дарила людям. Возьмите мой свет, плачьте над умершим, ибо свет исчез для него, обмотайте его тканями, теми, что были созданы рукой моей, и пусть не ослабевают руки ваши, и опустите в воду, чтобы из отражения на глади он переместился наверх, умоляю тебя, дитя моё, посмотри на небо и землю, став ещё одной звездой.

Прошло шесть месяцев. Ровно шесть месяцев с прощания. Она отпустила Нину. Отпустила же?

Ночь смеётся над тем, как она мечется, хохочет Её смехом, жестоким, всезнающим смехом, и звёзды на небе вонзаются в окружённые сплошным красным, натёртым пальцами, больные глаза блеском Её радужек. Ночь – друг, ночь – соучастник, ночь – единственная, кто может ей сопереживать. Тьма густеет, окружает огонёчек свечи, стоящей напротив зеркала, которое отражает не ту. У не той впалые глазницы и поседевшие волосы. Не та – иллюзия жизни, то, что осталось. Не та – отражение её самой, не та – отражение каждого страха и сомнения, каждой слезы и каждого крика. И в каждом слове её она слышит себя.

Нет будущего. Не ищи его.

Ночь оставляет их наедине, отвернув даже луну, беспристрастно наблюдающую за горем, нависающим над женщиной лезвием гильотины.

Голова, точно готовый взорваться гнойник, пульсирует с оттяжкой, готовясь разлиться волной боли вдоль черепной коробки, а уши её закладывает, ты слышишь меня, Светлая хозяйка? я здесь, я рядом, закладывает пеленой, уши её точно заткнуты ватой, и не слышит она ничего, кроме собственных мыслей и шёпота зовущего. Она не пойдёт на поводу, я – единственная, кто может усмирить эту боль, потому что это прекратится с минуты на минуту, верь своему слову, но не забывай о том, что я – молот, а ты всего лишь наковальня, как прекращалось все разы до, жар подступал к горлу тошнотой, выжигая её внутренности перед этим и оседал где-то на языке, и проходил лишь после нескольких стаканов воды.

— Уж припаду я, горькая-бедная… — слюну сглатывает, тихо приговаривая.

Нити ярко-рыжие складываются в единое полотно, аккуратное, несмотря на тремор, прялка трещит, рискуя расколоться пополам. Она не боится разбудить спящих, потому что этот треск, зародившийся где-то в центре и расползающийся во все органы слышит лишь её ухо, потому как ночь помогла, вложив в руки последний свой дар, чтобы не было больно настолько, чтобы передумать, и комната эта стала отделена от всего мира. За ней наблюдают, и не знает она точно, кто. Всё перемешалось. Земля, Ночь, Провидение, Нина. У каждого тысяча глаз и каждый тянется своей рукой к её бедному телу, норовясь ухватить частичку её и так отданного людям света.

— Уж я горькая сиротинушка… — строки сами собой вспоминаются и выливаются на полотно, переплетаясь с узором плотно, — к тебе ли, матушка-сыра земля…

Не молитва, и не песня, но слова, которые должны быть сказаны. Ткань рождается из слёз её собственных, текущих по щекам двумя кипящими реками. Ткань грубеет с каждой высохшей каплей, и стягивается, съёживается, являя миру пламя, языками лижущее тело пернатое, и лишь смирение написано на её аккуратном лице. Смирение. Не думала хозяйка, что когда-нибудь смирится.

Я хочу попрощаться. Дайте мне попрощаться.

Гул отступает моментом, и кажется, что нет его больше, но знает она, что он поджидает разрешения вернуться. Знает она, что ей дают возможность уйти так, как она того хочет. Уважение это или просто жалость, но и за это хозяйка благодарна.

Прощаюсь у края дороги.

Иною, нездешней дорогой уйду с перепутья

будить невеселую память о черной минуте.

Ля, ре-диез, фа-диез, ми, ре-диез, до, си.

Она пробегается пальцами вдоль клавиш, успокоение найдя в хорошо знакомом, успокоение найдя в том, что слышит звуки.

Она слышит, как сопит её муж, точно ворча на прохладное место рядом в кровати, как перелистывает страницу её сын, влекомый желанием записать что-то под светом неярким лампы, и как во сне разговаривает её дочь, ещё маленькая, слишком маленькая, чтобы обуздать дар, ещё маленькая, чтобы привыкнуть к потере. Она было ступает к их общей с мужем спальне, собирается вернуться, улечься, уткнуться во вздымающуюся грудь, и быть прижатой к телу, зная, что её не дадут в обиду, что ценой жизни своей её мужчина даст ей хотя бы надежду на будущее, но гул возвращается, липкими своими щупальцами вновь забивается в горло.

Дальше нельзя.

Она лишь тихо вздыхает, ладонью проведя по когда-то родным стенам.

…Вот дом, чьи стены оберегали огромное сердце, принадлежащее одному, но поделённое на четыре части. Он прощается с той, кто вдохнул в него жизнь, кто стал его жизнью когда-то осенним днём. Половицы скрипят под её ногами, и это всё равно, что плач по её уходу, тот плач, который она не может позволить своим детям и мужу. Проплачется дом, и всё, что напоминало когда-либо о ней уйдёт, испарится, не давая никому вспомнить о том, что было до.

Она прислоняется лбом к холоду и шепчет, надеясь, что её услышат.

— Они не должны плакать, ты слышишь? Вбери в себя всю их боль, научи их тому, как это жить без меня. Я буду песней, не более чем нотами, собранными в одну мелодию, я буду лучом, пробравшим внутрь через окно, я буду первым осенним листом, упавшим на землю. Они должны жить вопреки, они должны жить вопреки кровавым дождям и мору, потому что они часть меня, часть, которая будет жить.

Сказано всё. Ничего не осталось устного, но последние её слова, те, в которых она не может себе отказать, выливаются на бумагу дрожащим почерком.

«Влад. Мой милый Влад.

Я больше не могу. Я растратила свою душу в попытке двигаться дальше.

Она зовёт меня, она зовёт к себе всю суть мою, пусть я ей не нужна. Я знаю, она знает, что так будет правильно. Прости. Больше всего на свете я хотела бы, чтобы в конце концов всё закончилось иначе. Прости меня. Прости, что не справилась.

Ты всегда был для меня всем, моей надеждой, стеной, за которой я могла творить благое, моим ориентиром, возлюбленным моим и отцом наших детей, но я должна сделать то, что должно. Не смей плакать обо мне, мой милый, когда-нибудь мы встретимся, я знаю. Я люблю тебя. Всегда любила.

Наша дочь станет хозяйкой в будущем. Не дай ей растратить талант, не дай утонуть ей в горе, которое постигнет всех вас.

Будь милосерден к нашему сыну. Когда придёт время, прими решение, которое должен не сердцем дельца, а сердцем отца, любящего дитя своё.

Не хорони меня, потому что земля не возьмёт тела моего. Развей мой прах над городом, и я забьюсь песчинками в камни, став навсегда опорой для вас, проходящих по ним в новое будущее, где не будет уже меня.

Прости меня»

…

Не стану я влажною дрожью звезды на восходе.

Вернулся я в белую рощу беззвучных мелодий.