XIX. Арктика

Сегодня в лаборатории было тихо. Не заходил даже ассистент Коулмана, тот угрюмый лекарь без глаза. Кнес горько посмеивается про себя – неужели его сбрендившие учёные забыли о собственном подопытном?

 С наступлением вечера старый асур сворачивается на кушетке, закрывает глаза и проваливается в небытие.

 Ему снится смерть.

 Сердце не билось. Скованная холодом, плоть потихоньку будто бы врастала в снег, сливалась с ним – промёрзшая до костей, она темнела под тусклыми белыми перьями, мертвея от пожирающего мороза. Ночь выдалась безветренной: неподвижное тело лишь едва припорошило снегом, тонкой пылью осевшим на меховом плаще.

 Кнес пал на том пиру. Пал ещё до того, как отравленный напиток ожёг его нутро: племя, решившее убить вождя, уже низвергало его самой мыслью об предательстве.

 Кнес пал, и пустошь Керт сомкнула холодные клыки на его теле.

 Кнес пал,

да вот только благословение Праматери Шипе отпускать это тело на покой не собиралось.

 Должно быть, так и восставали на полях сражений былые вожди: когда сжималась на омертвевших мышцах алая вязь, пронизывая те вместо сосудов, тянула встать, подняться с земли, кое-как держа тело на нетвёрдых лапах. Разум не просыпался: просыпался голод, и существо брело по следам собственного племени, готовое пожрать собственных сородичей ради пронизанной алой сутью плоти. Оттого и повёлся обычай оставлять тела в снегах – считалось, на холоде навсегда засыпает и благословение в останках любого зверя, и племени, что погребло вождя, бояться нечего.

 Кнес пал,

но под кожей его медленно разливалось тонкими нитями тепло, замещая кровь, опутывая новой, плотной сетью канальцев мясо, органы и мозг. Холод не взял, отступил – верно, не зря при жизни Княже сполна нажрался сородичей, укрепив в себе взятую от них силу ритуалами.

 Кнес пал,

но восстало тело его, поднявшись над мягкой снежной постелью. Закапала стылая, уже бесполезная плоти кровь из лопнувших волдырей, укусов мороза; красным окропило снег под хриплый, сдавленный крик из замёрзшей глотки. Тело повело, и, кое-как державшийся на вытянутых руках, Кнес снова рухнул в сугроб; встал он не сразу, лишь когда тепло благословения ожгло нутро, подталкивая подняться, двигаться, хоть ползти, лишь бы не умереть снова.

 Рождаться вновь оказалось совсем не больно: Праматерь, видно, пощадила, не воскресила пока нервы до конца, отложив жгучую боль от заново выросшей кожи на потом. С губ сорвался сиплый стон, последовавший за первым вдохом…

…и асур, открывший глаза, был ослеплён белизной снежного поля, раскинувшегося перед взором на дни вперёд.

Холодно.

...Ханс Коулман, помнится, восхитился, взяв на пробу первые образцы: в асурьем теле всё насквозь было пропитано иной, совсем не похожей на кровь субстанцией. Казалось, эта ткань – суть, как её назвал подопытный зверь – жила какой-то своей жизнью, даже отделённая от плоти, будто лишь ожидая подселения к новой живой материи. В обмен на восхищение старый князь, будто польщённый, нехотя рассказал о том, как проснулся после собственной смерти посреди широкого поля снегов, как с того дня телу не требовалось столько привычной пищи, как та сила, что позволяла ему творить заклятья, целиком ушла на поддержание жизни в теле, лишь недавно начав восстанавливаться для каких-то несложных заговоров. Ханс заслушался тогда, задумчиво перебирая княжьи светлые локоны: в ответ рассказать было нечего. В его родном мире места, похожие на описанные пустоши, звались Арктикой, и воочию Коулман в жизни их не видел... да и не увидит больше: захлестнувшая землю отрава наверняка добралась и до тех мест.

***

 Князь вздрагивает, ворочаясь на холодной кушетке. Видения прошлого во сне сменились какими-то сумасшедшими, странными образами, и старый асур поднимается на постели, надавив на виски с протяжным, усталым выдохом. Протерев глаза, он оглядывается: кроме него, в старой лаборатории никого нет, да и быть не может.

Он снова один.