XIII. Напиток

 Сегодня в лаборатории было тихо. От скуки разодрав противно шуршащую обивку на забытом в углу комнаты кресле, поздним вечером старый асур сворачивается на кушетке, закрывает глаза и проваливается в небытие. 

 Ему снится пир. 

 Под мягкими стенами шатра не утихало веселье. Этим вечером меру пировали с размахом: под натиском заклятий в полдень пала осаженная стоянка чужого племени, тэва – асуров-кочевников, спутавшихся с людьми и оттого давно воротивших нос от соседей-дикарей. Запасы меру после долгой зимы подходили к концу, поэтому тонкую вереницу чужого каравана Кнес выслеживал шесть дней, выжидая, пока тэва наконец не осели чуть поодаль торговой дороги. Княжье воинство обрушилось на стоянку под вой сигнальных и треск разбитых защитных заклятий, неся с собой смерть на раздвоенных копытах скакунов, на исписанных горящими рунами лезвиях оружий… 

 Отрубленную голову вождя тэва, молодого асура-полукровки, Кирта устроил в резное блюдо посреди широкого стола. Раззявленную пасть растянул сунутый меж зубов шмат асурьей плоти, вырезанной с его же бедра – самый сладкий кусок, пронизанный нитями благословения Праматери, который в конце пира достанется самому славному воину Князя. Голова на окровавленном блюде чуть накренилась; полуприкрытые, выцветшие глаза её невидяще смотрели чуть левее места Кнеса, и сидящий там пленённый тэвский смахфа в смятенном ужасе застыл под мёртвым взглядом, уткнувшись в собственную порцию свежего мяса. Взрослые воины и воительницы ели да посмеивались, готовые хвалиться и браниться, доказывать словами свою удаль в минувшем бою; вокруг стола и под ним сновали птенцы меру, допущенные на пир щерившими клыки над своими шутками матушками. Поодаль, с остальным молодняком, сидела Фетар, кнесова дочь: скоро её рука разольёт душистый мёд по кубкам старших асуров, и праздник зашумит ещё звонче…

 Сам Князь негромко разговаривал о чём-то с юной Ирчер – избранницей дочери. Наклонившись к ней, он говорил так, что было слышно едва лишь ей: юная асура заметно хмурилась, чуть стрижа пернатым льняным ушком с бурыми крапинками на перьях. Смешливо скалясь, Кнес вдруг выпрямился, гордо хлопнув тяжёлой тёмной ладонью по плечу ухнувшей Ирчер: теперь с его убеждения за награду из зубов мёртвого вождя тэва поборется и она, да заодно покрасуется не только перед возлюбленной, но и перед всеми меру. Чем же плохо?

 Гул разговоров вдруг притих: Фетар поднялась с места, сжав в ладонях расписной кувшин.

 Кнес гордо поднялся с места, протянув подошедшей дочери пустой кубок. Густой, душистый аромат льющегося сладкого напитка, казалось, вмиг заполнил собой шатёр от стены до стены, когда мёд наполнил чашу до краёв. В золоте питья блеснул алый – должно быть, отразилось пламя от очага посреди шатра…

 С первым глотком по телу разлилось тепло. Сладость будоражила силу благословения внутри, пускала то звенеть по венам, и второй глоток последовал незамедлительно. Отняв от губ чашу, Князь племени меру торжественно поднял ладонь с ней, ощерившись в победном оскале,

и сердце ухнуло в груди, когда горло сжала горькая отрава, подмешанная в напиток.

В глазах помутнело. Ладонь старого асура дрогнула, неоконченное питьё капнуло с края смятой в судорожно сжавшихся когтях чаши; яд болью впитался в плоть, разъедая горло до отчаянного кашля. Метнулся прочь из-под руки завалившегося набок Кирты пленник, споткнувшийся об скамью и с грохотом свалившийся на пол; вскочили с мест воины с криком; печально звякнул кувшин, выскользнувший из ослабевших изящных ладоней Фетар и рассыпавшийся осколками по вмиг промокшему от мёда ковру.

Кирта хрипел, позорно хватая горящим горлом воздух.

"Кто..?"

Голова мёртвого тэва безразлично проводила пустым взглядом рухнувшее на пол тело Кнеса.

Беспокойное сновидение не отпускает, липкими, сладкими лапами цепляясь за горло. Задыхаясь во сне, Кнес вскакивает на постели, хрипло дыша: отрава, казалось, до сих пор жгла глотку, так и не вымывшись из асурьей плоти. Старый зверь выдыхает, трясёт головой, сгоняя наваждение: он здесь, не там, под когтями – сжатая содранная простынь, вокруг – лишь чуть затхлый воздух пустой лаборатории, за стенами – едва слышный гул жизни корпоратского корабля.

Тогда он проснулся совсем иначе.