Сквозь витражи

...

«Ты, Гришенька, сделай по красоте, женщина моя фамильные часы разбила… Сам бы починил, да руки трясёт, боюсь опять кровавую баню устроить порезом о стекло… Вот у меня корпус похожий есть и… – в руки ложатся несколько цветастых стёклышек, – это можно как-то приспособить? Красивые стёклышки, сами меня на земле нашли, то ли витраж разбитый, то ли стекло бутылочное, я не разобрал… Сделаешь?»

— Сделаю. По старой... — Усмехаясь щурится. — ...дружбе.

Наскоро пожатая рука с растянутым до ушей ртом – клиента расстроенного нужно удовлетворить, и сделать это возможно только если на…обещать ему с три короба и свыше, что Филин делает не хуже часиков ходов. Вальсом блаженным удаляясь, архитектор почти вприпрыжку в ответ сыпет обещаниями, что вернётся с деньгами не малыми... С глубочайшей благодарностью прощается, кланяется почти и ещё чуть-чуть, но в миг осознав перебор – удаляется.

…

Ржавым пинцетом с ловкой иголкой, старая птица раскладывает механизм в корпусах, закручивая потуже пружинку, разбирая чужой механизм, он мешал чужие потроха с телом иным. Точно хирург, зажимает увеличительное стекло бровью в складках глазниц, собирая воедино пару бесполезных вещиц.

Смолкой промазывая черной осколки, Гриф клеит кусочки между собой. Увлекшись, даже собирает узор напоминающий свет малой, желтовато-зеленой камеры с голубовато-небесным хвостом.

Стёклышки блестят на солнце, стёклышки отражают его собственное лицо… Или не только его? Рыжая грива в осколке витража растягивается и удлиняется, а черты птичьи, хищные и узкие сменяются мягкими, и объединяют этих двоих только веснушки, на солнце расцветающие ещё краше. Вертит Гриф осколочек переливчатый в попытке понять почудилось аль нет. Наяву или в его собственной голове рождается образ, лицо, окаймлённое густыми рыжими волосами. На её лице удивление, быстро сменившееся улыбкой.

— А я тебя помню, – весельем блещет голос женский, – ты на складах бедокурил.

Пора, пожалуй, завязывать с увеселительными веществами, с корнями, махоркой и прочими испаринами, жгущими горло на вдохе. Из его собственного же отражения смотрит на него женщина, кажущаяся ему больно знакомой, точно человек, промелькнувший в толпе, пробегает она зайчиками по помещению, отражая и вмещая в себя солнце тикающее. Может, совсем обезумел на старости лет..?

— Ты что же, криминальный элемент, совсем меня не помнишь? – в голосе нет ни намёка на злобу или издёвку, лишь грусть мелкая, едва заметная проскальзывает на чужом лице, – Кто я? Не мать и не сестра, не галлюцинация, но и не живой человек, загадка без ответа, но может твои хитрые глаза признают наконец… Ай, нет, бесполезно, вроде бы в городе, полном вещей необъяснимых живёшь, а к этому необъяснимому до сих пор привыкнуть не можешь…

— Совсем, видать, закручинился я, а, матушка..? Голова совсем тяжёлая... — Кивает, не верит сам себе, а все равно улыбается как старой подруге женщине в голубом платье, паучьими лапками своими наматывая ниточку шёлка, пропущенный лучик света на палец. Он теплый и в руках светится, падая на витраж. Лучики цветные тут же падают и отражаются, разбегаясь детским смехом и песнями по складам и полочкам.

Глаза напротив следят за Грифом. Кто ж знал, что даже так осколки витража, выстроенные в определённой последовательности, смогут частицу ушедшей хозяйки поймать? Пляшет её изображение на стекле, расплывается и собирается вновь, а если повертеть, глядишь действительно на стене отразится, будто живая… Ох, и удивится же Нина…

Случай или же…? Судьба для Виктории совсем уж неподвластна стала, особенно когда касалось это мира живых. Судьба не злодейка, и не дарительница, судьба хаотична и подвластна лишь единицам… Виктории она покориться не смогла, как бы она этого ни желала. Виктории пришлось покориться самой, выбрав то, что приказала ей сделать судьба, то, что как ей казалось было правильно. Какие бы слёзы ни лила она, глядя на дочь, растущую без неё, отчаянно желающую узнать её поближе, как бы не кололо её сердце при виде ушедшего с головой в работу мужа, как бы ни пыталась она достучаться до враждующих сына и супруга её… Остаться было бы неправильно. Остаться было бы ещё более болезненно. Остаться – значит сбежать от судьбы.

Ей пришлось уйти. Но иногда ей кажется, что она сама не в силах оправдать собственного поступка.

Лицо знакомое смотрит на неё и понимает Виктория, что времени предостаточно. Только сказать об этом не имеет права. Она имеет право лишь на одну весточку и эту возможность ей подарила несправедливая судьба.

Голова хозяйки клонится в бок, будто размышляет она о чём, а потом не поднимая взгляда тихо, но стремительно, точно дробью, чтобы запомнились её слова, говорит:

— Ты, Гриша, если увидишь мою маленькую Вику, ты скажи, что я рядом, и никуда я не делась. Что смотрю за ней. Что за всеми смотрю.

— А я передам. Как же я...

Хриплый голос срывается, стоит только схватить то, что под рукой... И в след за хрустом гаснет детская песня.

Замерший, Филин раскрывает ладонь со стеклом окропившимся капелькой крови в сухой ладони.

…От хозяйки остаётся лишь флёр, витающий в воздухе и охвативший сердце Грифа печалью всего на миг. А витражи поблёскивают в лучах, будто никогда не хранили в себе женский лик.