Wunderbar

Кабинет императора был залит мягким светом.

Александр Христофорович Бенкендорф стоял перед письменным столом, держа в руках плотный лист с гербовой печатью. Его глубокий голос размеренно выговаривал слова, отчеканивая каждую согласную:

«…Die Lage in den westlichen Provinzen erfordert entschlossenes Handeln. Die Unruhen unter den Bauern drohen außer Kontrolle zu geraten.…»/Положение в западных губерниях требует решительных действий. Волнения среди крестьян, грозится выйти из-под контроля/

Николай Павлович сидел, подперев щеку рукой. Он слушал внимательно, но с каждым новым раскатистым и резким слогом, его лицо становилось всё более задумчивым. Наконец, когда Бенкендорф сделал паузу, чтобы перевернуть страницу, император мягко поднял руку.

— Простите, Александр Христофорович — начал он, чуть морщась — Но вам не кажется, что немецкий язык сегодня звучит как-то… слишком грубо? Словно ножи точатся..

Бенкендорф замер на полуслове. Его рука с докладом опустилась. Он поднял глаза на императора, и в их холодном, стальном отливе мелькнула искра чего-то потаённого, которую он тщательно скрывал за маской служебного рвения.

— Слишком грубый? — переспросил он с легкой, едва уловимой ноткой удивления в голосе. — Хорошо, Ваше Величество. Постараюсь… смягчить тон.

Он не вернулся на прежнее место. Вместо этого, обогнув тяжелый дубовый стол, он приблизился к креслу императора вплотную. Николай удивленно вскинул брови, но не пошевелился. Бенкендорф наклонился, почти касаясь губами уха императора.

Его голос, обычно громкий и командный, теперь был низким, обволакивающим шёпотом — Dein Duft… Dein Haar…/Твой аромат, твои волосы/ — его горячее дыхание коснулось виска Николая — Sweety… Du schmeckst wunderbar…/милый, ты чудесно пахнешь/

Эти слова, сорванные с гулкого, официального языка и превратившиеся в интимный, вязкий шепот, подействовали словно физическое прикосновение.

Николай вздрогнул. По его спине, под тонким сукном мундира, пробежал табун ледяных мурашек. Он почувствовал, как жар приливает к щекам, заливая их густым, почти юношеским румянцем, который не могли скрыть даже бакенбарды. Он замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это наваждение.

Бенкендорф чуть отстранился, но не убрал руку со спинки кресла. Он смотрел на порозовевшее ухо императора, на его сбившееся дыхание и с легкой, торжествующей полуулыбкой прошептал — Так лучше?

И, не дав Николаю Павловичу и рта раскрыть для ответа, он одним плавным, уверенным движением наклонился и поцеловал его.

Николай на мгновение замер, оглушенный этим поцелуем. Горячие губы Бенкендорфа — требовательные, но в то же время удивительно мягкие — заставили его забыть о докладах, о бунтах в западных губерниях, о самом времени.

Поцелуй длился всего несколько секунд, но когда Бенкендорф отстранился, Николаю показалось, что за окном опустилось солнце. Он моргнул, чувствуя, как румянец с щек перекинулся на шею, уходя под воротник мундира. — Александр Христофорович... — голос императора сел, и ему пришлось откашляться. — Это... это не совсем то смягчение тона, которое я имел в виду.

— Ваше Величество сами просили сделать немецкий менее грубым — Бенкендорф шептал, стоя рядом с Николаем так близко, что тот чувстаовал тепло его тела. — Я всего лишь исполнительный служака.

Он сделал вид, что собирается вернуться к докладу, и взял со стола злополучный лист. Николай перехватил его руку.— Оставьте.

— Но донесение из западных губерний...

— К черту западные губернии, — выдохнул Николай, притягивая Бенкендорфа обратно. — Читайте дальше. То, что вы читали только что. Еще.

Тень улыбки скользнула по лицу шефа жандармов. — Dein Duft... — начал он, но Николай нетерпеливо мотнул головой.

— Нет. То, другое. Про то, как я... вкусен.

— Du schmeckst wunderbar — повторил Бенкендорф с той низкой, горячей хрипотцой.

Николай прикрыл глаза, откидывая голову на высокую спинку кресла. Пальцы Бенкендорфа — прохладные, в отличие от губ — коснулись его скулы. — Знаете, Ваше Величество — проговорил Бенкендорф, склоняясь к его шее — в немецком есть и другие слова. Не только рапорты и донесения.

— Например? — выдохнул Николай, когда губы Бенкендорфа коснулись его кадыка.

— Ich kann ohne dich nicht leben.../яя не могу жить без тебя/ — прошептал Бенкендорф прямо в кожу, и от вибрации его голоса по позвоночнику Николая снова пробежала дрожь. Император судорожно вздохнул, запуская пальцы в коротко стриженные волосы Бенкендорфа на затылке.

— Это... это уже лучше. Гораздо лучше.

— Я стараюсь для блага империи, — мурлыкнул Бенкендорф, продолжая исследовать губами линию челюсти императора. — Чтобы государь был в хорошем расположении духа.

Николай тихо засмеялся — прерывисто, сбивчиво. — Вы невыносимы, Александр Христофорович.

— Так точно, Ваше Величество, — Бенкендорф склонил голову, и в этом жесте было столько показной покорности, что Николай сразу насторожился. — Но не думайте, что я забыл ваши действия.

Он поднял глаза — и в их стальной глубине блеснуло что-то такое, от чего у императора перехватило дыхание. Бенкендорф улыбнулся — медленно, хищно, обещающе.

— Die Rache wirdsüßsein./месть будет сладкой/

И тут у Николая пошли мурашки..