Writober. Лунная ночь.

— Ммм… — протянул скучающе Сынмин, сделав такое лицо, будто ему принесли блюдо с чьим-то волосом, — так ты из этих…

Хенджин сдвинул брови:

— Из каких «из этих»? — Спросил он, делая акцент на последнем слове.

— Ну, из сентиментальных. 

Это было определенно худшее свидание Хенджина за всю его жизнь! Когда он устало листал приложение для знакомств сегодня утром, он думал познакомиться с каким-нибудь одухотворенным парижанином, чтобы, перед отъездом, наверняка проникнуться духом Франции.

Франция, это же живопись, литература и архитектура!

Франция, это же мода, красивые парковые зоны и атмосферные кафе!

Франция, это же…

— Ебучие эмигранты, мусор, чертовы продавцы сувениров и засранный воздух, — проворчал Сынмин, когда Хенджин спросил его, как он находит Париж, — никогда бы в эту помойку не поехал по своей воле, если бы не родители.

Они встретились на автобусной остановке, которую Хенджин проехал, аж на две, потому что засмотрелся на фасады зданий.

Сынмин был симпатичным: высокий, широкоплечий, с аристократичной корейской внешностью, хотя Хенджин выбрал его анкету совсем не поэтому. У него на руках на одной из фотографий сидел невероятно милый белоснежный шпиц, а на другой — Сынмин стоял у картины, словно оценивая ее.

«Половину жизни провел в Париже. Знаю все вкусные забегаловки. Через неделю возвращаюсь в Сеул. Отвечу только корейцу»

Да, описание Хенджин счел несколько суховатым, но не всем писать поэмы, в конце концов.

Сынмин, сложив руки в карманы своего песочного пальто, быстрым шагом привел его в какое-то совершенно «не парижское», по мнению Хенджина, кафе. Сухой интерьер, выбор в меню: три блюда, три напитка, один вариант бизнес-ланча.

— Интерьер, конечно… — Хенджин старался быть вежливым и честно пытался отыскать хоть что-то симпатичное в этих буквально спартанских условиях.

— Круто, да? — Улыбнулся Сынмин, — никаких уебанских украшательств, выбор минимальный.

— Скорее, убого, — вздохнул Хенджин.

— Зато вкусно, — отрезал Сынмин, заказывая карбонару.

Хенджин заказал то же и спросил:

— Ты занимаешься живописью? У тебя в анкете было фото рядом с картиной.

— Боже упаси! — Хмыкнул Сынмин.

— В смысле?

— У родителей своя галерея, меня заставляют иногда подрабатывать и с этой мазней возиться, — он закатил глаза, — больше картин ненавижу только художников. Все такие нежные: то понос, то влюбился, то депрессия, то проспал, то «извините, опоздал, засмотрелся на облака», долбоебы, одним словом.

Хенджин сложил руки на груди и посмотрел на него исподлобья.

— А ты мою анкету вообще читал?

Сынмин покачал головой:

— Не-а, просто внешка понравилась. На возраст только глянул, — он замахал рукой, — но не проси от меня вот этих корейских приколов. «Хёном» я тебя называть не буду. Не та разница.

Хенджин растерянно проморгался. Как человек с такой аристократичной внешностью, с родителями-галеристами, мог быть таким отвратительным хамлом?

— Я художник, — вздохнул Хенджин, хороня свое единственное свидание в Париже перед завтрашним отъездом в Сеул.

— Приплыли, — Сынмин улыбнулся даже немного виновато, — ну, у каждого свои недостатки, не переживай. Может, перерастешь еще.

— Я, блять, учусь в университете искусств! — Хенджин тоже умел материться. И злиться он умел. И себя отстаивать тоже умел.

А то, что от обиды немного намокли уголки глаз, так это от количества европейского чеснока в салате. Только и всего…

Сынмин вдруг взял его руку, лежащую на столе, в свою, и печально прошептал:

— Прости, пожалуйста. Я же не знал. Соболезную.

Он расхохотался, когда Хенджин возмущенно выдернул свою руку, ударившись большим пальцем о край стола.

— Идиот! — Воскликнул Хенджин, поднимаясь, — я ухожу!

Сынмин, даже не посмотрев в его сторону, продолжал уплетать свою карбонару. Хенджин вышел из кафе, прошел несколько десятков метров, попутно в сердцах ударив жестяную банку, об которую чуть не запнулся.

— Ебучий мусор, — прошипел он, вдруг останавливаясь. Он растерянно обнял себя за плечи, на которые, поверх футболки, был накинут кардиган.

Блять.

— Вернулся, — ехидно констатировал Сынмин. — так и знал, что без пальто далеко не уйдешь. Ты сядь,  доешь, потом провожу тебя до остановки.

— Ты невыносим, — простонал Хенджин, садясь на свое прежнее место, — ты мерзкий, толстокожий хам!

— Спасибо, — Сынмин довольно закивал, — столько комплиментов, и все мне.

Хенджин уронил лицо в ладони и негромко завыл. Он поднял голову и, мстительно поджав подбородок, принялся нападать:

— Сам-то кто? Художники ему не угодили! Сноб!

— Юрист.

— Уууу, — Хенджин откинул голову и расхохотался, — вот уж кто реально больные ублюдки!

— Согласен, — Сынмин пожал плечами и кивнул.

Хенджин покачал головой и уткнулся в свой ужин, вяло ковыряясь в нем вилкой.

Они доедали, обмениваясь колкостями, в перепалках выяснив, что оба любят собак, корейскую еду и не очень любят острое. 

— Люблю караоке, — сообщил Сынмин на вопрос о хобби.

Хенджин громко цокнул языком:

— Фу, блять, ты — ходячее пособие «стереотипы об азиатах», отвратительно!

— А ты?

— Я тоже караоке люблю…

Они одновременно рассмеялись.

После ужина Сынмин помог Хенджину надеть пальто и подал свой шарф:

— Не хватало, чтобы ты заболел, заразишь еще кого-нибудь, — сухо прокомментировал он, и Хенджин улыбнулся.

Они вышли на улицу, и Сынмин вдруг, вскинув голову, взял Хенджина под руку, указывая другой рукой на небо.

— Смотри! — Воскликнул он, по-мальчишески восторженно.

Хенджин гадал, в чем же подлянка на этот раз.

«Смотри! Это самолет, ты завтра на таком полетишь домой, если не проебешь его, засмотревшись на архитектуру»

«Смотри! Это линия электропередачи, мне стоит объяснить тебе, как работает электричество, или ты предпочитаешь думать, что это все — магия?»

«Смотри! ... ха-ха, наебал, ты в какашку наступил!»

И еще примерно с десяток подобных фраз, которые мог бы сказать Сынмин.

Но Сынмин, вместо этого, растеряв всю свою сегодняшнюю «противность», широко улыбнулся и довольно прошептал:

— Ночь сегодня такая лунная… красотища!

Хенджин не мог как следует рассмотреть луну, потому что Сынмин без жесткой маски равнодушного презрения был красивее.

— Я люблю рисовать ночное небо, — прошептал он, чувствуя, как вдруг бешено заколотилось сердце.

Сынмин повернулся к нему, все также светло улыбаясь, и мягко спросил:

— Покажешь мне через неделю, когда я прилечу в Сеул?

Хенджин кивнул.