Writober. Конфуз в лифте.

Джисон совсем не умеет пить. Он выпил всего половину банки пива, а валится с ног так, как будто бы выпил целый ящик. Он немного завидует Минхо, Сынмину и даже Чонину: те могут нормально посидеть, выпить, и никто из них от этого не умирает. 

Джисону плохо: его мутит, голова кружится, во рту ужасный сушняк. Привычная болтливость сменилась мрачным молчанием. И мысли совсем недобрые. В основном о Минхо.

Он привык, что они просто друзья, а большая часть их взаимодействий: игра перед фанатами, которые их так сильно любят. Но это не было действительно игрой с его стороны, на самом деле. Он был благодарен фанатам, что именно их пара им так понравилось. Потому что, если бы компания не поощряла, приходилось бы меньше трогать его, разговаривать с ним публично и дурачиться. А сейчас можно делать практически все, что хочешь: компания оценит, мемберы посмеются, фанаты будут в восторге. 

Только как теперь признаться Минхо в том, что все то, что он делает, не ради фансервиса? Как признаться, что, говоря о том, что они — соулмейты, Джисон действительно так думает?

Он бредет за мемберами: они гуляют по улице, фотографируются и смеются. Минхо видит, что Джисону нехорошо, и поддерживает его под руку, когда тот норовит свалиться от какого-нибудь нехитрого препятствия. 

Минхо такой. Всегда заботливый. И очень добрый.

Он помогает Чонину: отрабатывает с ним хореографию ночью.

Он всегда покупает Сынмину кофе, если идёт их любимую кофейню.

Он готовит для Феликса еду, без соли и сахара, полезную, потому что Феликс все время боится поправиться. И ест рядом с ним, следит, чтобы тот не убежал в туалет раньше времени и чтобы доел всю порцию. Убеждает его, что калорий там не больше, чем в двух порциях кимчи.

С Хенджином он ходит есть в модные европейские кафе, потому что Хенджин один туда ходить стесняется.

Чанбину он помогает редко, но именно к нему Чанбин приходит, когда ему плохо. Когда количество психологической помощи, оказанной мемберам, переваливает все мыслимые и немыслимые границы, и он сам уже не выдерживает. 

Он заменяет лидера, когда тот, по какой-то причине, не может быть с ребятами. Заботится о них, старается снять с Чана часть задач, хотя и не совсем привык быть хёном.

Минхо правда очень добрый. А Джисон не очень.

Он приходит на отработку хореографии с Чонином, не потому что тоже хочет повторить движения. А потому что ему просто хочется быть ближе к Минхо подольше. И заодно проверить, насколько тот сблизился с Чонином.

Он ревностно считает, сколько стаканов кофе от Минхо получает Сынмин в неделю, и, если число увеличивается до трёх, начинает ходить в чертову кофейню вместе с хёном, вставая с постели на два часа раньше. Потому что три стакана кофе для Сынмина — это уже как-то слишком…

Он садится на диван в гостиной, когда Минхо ест с Феликсом, и делает вид, что смотрит документалку про пауков, а сам наблюдает: не слишком ли близко они сидят, и насколько более тепло Минхо смотрит на Феликса, чем на него самого. 

Он вызывается ходить в кафешки и фотографирует Хенджина миллион раз, потому что стиль фотографирования Минхо его не устраивает. Зато можно сидеть между ними и пить с хёном из одной трубочки.

Он случайно неслучайно проходит мимо комнаты хён-лайна, где Минхо с Чанбином негромко разговаривают. Вернее, Минхо негромко, Чанбина слышно хорошо. И, если прислушаться, то вдруг, когда-нибудь он услышит, как и Минхо чем-то делится с Чанбином. Чем-то про него?..

Он вызывается помогать, когда Минхо берет на себя часть обязанностей Чана. Потому что сосредоточенный Минхо — зрелище, которое хотелось бы никому никогда не показывать.

Вот и сейчас, Джисон делает вид, что вот-вот упадёт, несколько раз подряд, чтобы Минхо его подхватил. И держал подольше его за руку.

Он заходит в лифт вместе со всеми, как ему кажется. На фоне приглушенно слышит крики Хенджина: «пацаны, давайте по лестнице, до крыши!». Но он не выходит из лифта. Кому охота до самой крыши идти пешком по лестнице? Точно не ему. 

Он залипает на объявление, заметив какую-то нелепую игру слов, и вдруг обнаруживает себя сидящим на полу лифта. Радуется про себя, что лифт чистый. Всё-таки, группа уже немного поднялась, и они могут себе позволить жилье в нормальном районе. 

Лифт открывается, и в него входит Минхо. 

Минхо очень добрый. Он садится на корточки рядом с ним, рассеянно гладит его по голове, по плечу и заботливо спрашивает:

— Эй, ты как?

Джисон совсем никак на самом деле. Он думает, что ещё секунда, и его вырвет. Он даже не особо уверен, что перед ним действительно Минхо. Он отвечает что-то нечленораздельное, и улыбается одними уголками губ.

Когда Минхо открывает рот и говорит то, что говорит, он уверен, что это его пьяная фантазия. У него до этого никогда не было галлюцинаций или ложных воспоминаний. Хотя, теперь ему кажется, что ему так только кажется.

Минхо гладит его по руке кончиками пальцев, как-то особенно тяжело вздыхает и тихо произносит: 

— Ладно ты все равно завтра ничего не вспомнишь, можно уже и сказать...

Джисона сквозь пьяное сознание пронзает вспышка ужаса: Минхо обо всем догадался и просит его признаться.

Зачем только? Чтобы сказать «извини, для меня ты просто друг» прямо сейчас? Покончить с этой неуместной джисоновской любовью поскорее?

Джисон не может произнести это вслух: слишком неловко, да и признаваться в любви, сидя пьяным на полу лифта просто отвратительно. Кто вообще когда-либо принимал подобное признание с радостью? 

Нет, это не его стиль. Он бы написал песню, такую, чтобы все посвящали своим любимым. Но при этом такую, чтобы все знали, что ее Джисон поет только Минхо. 

У Джисона закрыты глаза, а голова откинута на стену лифта. Он не видит Минхо.

Но слышит тихое:

— Я тебя люблю. С одной стороны, жалко, что для тебя никак не доходит, а с другой… может, ты уже знаешь, — Джисон чувствует, как его щеку невесомо гладят сухие пальцы, — и… молчание и есть твой ответ? В конце концов, где ты, и где я…

Джисон не уверен где он, а где Минхо: маленькое помещение кружится вокруг него, издеваясь над его вестибулярным аппаратом. Он открывает глаза, и лицо Минхо тоже кружится, размножившись сразу в пять лиц.

Минхо наклоняется, оставляя на губах Джисона лёгкий поцелуй. Не тот поцелуй, о которым пишут в книгах, и не тот, который показывают в дорамах, и даже не тот, который Джисон видел в тайских лакорнах.

Обычный целомудренный чмок. 

Которого наверняка не было. Потому что Джисон так пьян, что он вообще не уверен, где он находится, и что с ним происходит. Но его радует, что, даже сейчас, в таком пьяном и беспомощном состоянии, его фантазия подкидывает такие приятные вещи. Представить, что Минхо его целует, пусть даже невинным чмоком, будучи трезвым, получалось сложно. Представлять другие… вещи… выходило легко, но это…

Минхо обнимает его и, приподняв, вытаскивает из лифта. Пиво прибило, а душная кабина лифта разморила окончательно. 

Он чувствует, как сильные руки несут его, и сам не замечает, как отрубается.

*

На утро Джисон вспоминает все в деталях, пока чистит зубы. Осознает в полной мере, когда принимает душ. Смиряется с тем, что, если раньше ему мозг не подсовывал галлюцинаций, то и сейчас не должен.

Правда ведь? Правда?

Он решает сходить all in, поставить все сразу, а разбирать последствия — после.

Джисон вбегает в танцевальный зал и видит Минхо, который, как обычно, пришел раньше всех на целый час.

— Ты — здесь! — Радостно восклицает он, подбегая к нему.

Глаза Минхо бегают по залу, едва цепляясь за Джисона. Руки теребят кончики рукавов на толстовке, в которой он тренируется.

— Привет, — говорит он, слегка улыбаясь, — я тут.

Джисон надеется, что ему удалось избавиться от перегара и пахнет он получше, чем вчера в лифте. Он подбегает к нему вплотную, смотрит в глаза, и делает всего секундную паузу, прежде чем выдохнуть Минхо в губы:

— И я — тут.

И поцеловать.