«Я понял: или сделаю это здесь и сейчас, или выйду в окно». Журналист «Медиазоны» Алли Хэллфайер о трансгендерном переходе

Транслюди по всему миру становятся всё более видимыми — даже несмотря на разнообразные репрессивные законы. Сколько всего в мире трансперсон? Ответ на этот вопрос не знает никто: невозможно сказать, сколько человек боится совершить каминг-аут и/или транспереход. И новые запреты — вроде того, что сегодня приняли в Госдуме — только усложняют им жизнь, лишая доступа к качественной медицинской помощи и смене документов, которая позволила бы трансгендерным людям социализироваться в их гендере.

Сегодня наш герой — журналист «Медиазоны» Алли Хэллфайер (использует местоимения они/он/она). Алли рассказали нам о собственном пути, мастэктомии, отъезде из России и ощущении небезопасности

О каминг-ауте

Я не делал больших каминг-аутов, после которых люди живут, не скрывая ни от кого свою идентичность. Есть самые разные группы людей, которые знают и не знают. Близкие друзья знают, коллеги знают, некоторые врачи знают, из родных не знает почти никто. Я более-менее открыт только в соцсетях, но и там не делал каких-то особых постов, дескать, вот это я и называйте меня теперь вот так. Мне бы очень хотелось жить открыто, но рисков и возможных негативных последствий слишком много.

Первый каминг-аут как квир-персона я сделал в 16 лет перед младшей сестрой, ей тогда было 11. Точнее, она как-то сама догадалась и прямо спросила, дескать, тебе нравятся не только парни, но и девушки? Пришлось признаться. И она такая: «Хорошо, поняла, маме не расскажу». У нас с сестрой в этом возрасте были очень сложные и скандальные отношения, но она бережно отнеслась к моему секрету. Для меня это был шок тогда, а сейчас мы очень близки, и я безумно по ней скучаю.

В 2017 году я впервые сказал другому человеку про небинарность. Мы с подругой сидели на моей кухне в Петербурге, обедали, и тут я такой: «Знаешь, мне кажется, что я не девушка, но и не парень тоже». Она помолчала немного, а потом такая: «Окей, говно вопрос». И как-то так у меня всегда получается — ни речей в стиле «я так горжусь тобой», ни скандалов в стиле «я не хочу тебя больше знать». 

Я небинарная персона, которую интересуют романтические отношения и не интересует секс. Я думаю, это достаточно ёмко описывает меня, и не хочу дробить свою идентичность на части, подбирая какие-то более узкие термины.

О внутренней трансфобии и ощущении безопасности

Я с раннего детства сталкивался с буллингом, поэтому мне хотелось быть «как все» и особенно — хотеть быть «как все». Чтобы выросли большие сиськи, чтобы носить каблуки и шмотки в облипочку, ходить на вечеринки, нравиться цисгет-мужикам и, блядь, не повеситься. Эти мысли подкармливало давление со стороны матери, которая в подростковом возрасте разрешала мне «экспериментировать» с моей внешностью, но ожидала, что в 18 лет я наиграюсь и резко превращусь в прекрасную принцессу.

Ну то есть, как это было? Вслух ты такой: «Трансгендерность — это что-то для ебанутых». А мысленно ты такой: «Если я не буду выглядеть как парень, который выглядит как девушка, я убью себя». Это продолжалось годами, сопровождалось мощнейшим алкоголизмом и регулярным селфхармом, а закончилось только после радикальной смены окружения и образа жизни. Мне очень жаль ту персону, которая осталась в прошлом, и мне бы не хотелось, чтобы кто-либо еще чувствовал к себе такую сильную ненависть.

Если считать каминг-аутом тот момент, когда я честно признался во всём сам себе и начал потихоньку говорить об этом с близкими людьми, моя повседневная жизнь изменилась одновременно и в лучшую, и в худшую сторону. Когда люди принимают тебя, к этому быстро привыкаешь — и в то же время по сто раз на дню слышишь свой деднейм в тех местах, где ты не открыт. Это тяжело. Плюс, я часто начинаю винить в этом себя, дескать, это же я им ничего не сказал, значит, сам виноват. С другой стороны, а вдруг я скажу — и будет еще хуже? И начинаются загоны на пару часов. Это просто пиздец, если честно.

Я абсолютно не чувствую себя в безопасности там, где я сейчас нахожусь. В правительстве сильны правые, гомофобные и пророссийские настроения. 

Законодательной дискриминации здесь нет, но, вероятно, это лишь вопрос времени. Люди на улице воспринимают меня как цисгендерную девушку, но при этом я сталкиваюсь с агрессивной трансфобией в самых неожиданных местах — вроде кабинета трансфрендли-врача, куда без стука заходит какой-то мужик, чтобы что-то там забрать. Даже не хочу вспоминать. А квир-сообщество здесь… Не буду критиковать или откровенно набрасывать на чужую страну, но для многих активистов мы в первую очередь россияне, а уже потом — транслюди. Не для всех, но для многих. Думаю, вы понимаете, о чём я. 

О мастэктомии

Такие планы появились у меня задолго до войны. Вопреки тому, что говорят по телику и пишут в Z-каналах, сотрудники независимых медиа не зарабатывают миллионы миллионов западных денег за продажу родины, так что на операцию мне пришлось копить довольно долго. Я получил справку с диагнозом F64 и решил сначала заняться более острыми вопросами моего здоровья (зубы, зрение, всё такое). А когда пришло время готовиться к операции, началась война, и стало уже не до этого.

Через полгода я понял, что или сделаю это прямо здесь и сейчас, или выйду в окно. Местный соцработник нашел мне трансфрендли врачей, которые помогли вернуться к гормональной терапии и сделали операцию. О какой-то невероятной эстетике в духе работ Петровича (без преувеличения, великий врач и человек) даже речи тут не шло, сделали всё по-старинке. Но я доволен. Ещё я хотел поменять документы, но не успел.

О запрете трансперехода в России и освещении закона в медиа

Даже если вдруг завтра закончится война, а Путин растворится в бездне — ещё неясно, кто придёт на его место, и что они будут делать.

Путину всегда щекотали нервишки всякие гендерные вопросики, а теперь нашёлся прекрасный повод их решить, заодно подкинув обществу внутреннего врага. А от первых лиц российской оппозиции я не вижу какой-то невероятной поддержки — скорее всего, её и не будет. Последние события хорошо показали, кто реальный союзник, а кто настолько не хочет терять свою консервативную аудиторию, что даже один ретвит не сделает.

На фоне законопроекта мне часто пишут знакомые журналисты из разных редакций с вопросами про корректную лексику и всё такое. Они молодцы. У нас в «Медиазоне» есть памятка по терминам, и мне достоверно известно, что в нескольких медиа были специальные тренинги для сотрудников. В общем, прогресс очевиден — жаль только, что его цена так велика.

Медиа вообще очень сильно изменились после начала войны, это большой и сложный процесс, о котором можно рассуждать очень долго. В пророссийских медиа угол подачи этой темы очевиден, а во всех остальных лично мне сразу заметно, кому из коллег действительно есть дело для наших проблем, а кто освещает это для галочки.

О поддержке транслюдей

Сейчас мы можем рассчитывать только на сообщество и горизонтальные связи, я так считаю. Спросите у ваших трансгендерных друзей, что именно вы можете для них сделать. Покажите конкретным людям, что они важны для вас, что они могут рассчитывать на вашу поддержку. Участвуйте в адресных сборах, хотя бы репостом. Давайте площадку транслюдям и помогите нашим голосам звучать громче.

Никто не строит иллюзий по поводу возможности добиться каких-то изменений в репрессивном законодательстве — куда важнее для транслюдей знать, что у них есть защита и поддержка, что они не одни. Я не говорю от лица всего сообщества, конечно: это лично мои чувства. 

Бонусом к отмене наших базовых гражданских прав, сейчас со всех сторон по нам ебашит агрессивная дегуманизация. Не дайте нам захлебнуться в ней.