Wonderwall.

мир вокруг пылал и гремел от взрывов но внутри почему-то не было страха. он брёл вперёд не разбирая дороги желая найти свою семью но пейзаж не менялся ни через сто шагов ни через тысячу. как это было возможно? наверняка мама знала ответ оставалось только найти её. он продолжил бессмысленно идти вперёд.

красное небо и охваченные пламенем здания напоминали ему зажжённые свечи которые мама часто использовала читая им с сестрой сказки перед сном но сейчас он не чувствовал привычного комфорта родного дома. он в целом ничего не чувствовал что было странно ведь только недавно они все вместе пели и обсуждали планы на будущее и он радостно говорил о том как хочет устраивать самые грандиозные выступления для своей сестры когда вырастет а она улыбалась и отвечала что ему нужно найти собственную мечту для него одного. что случилось после этого?

неожиданно на горизонте появилась чья-то фигура. сначала ему показалось что это взрослый мужчина из-за чего крылья беспокойно затрепетали но по мере приближения он осознал что фигура принадлежала маленькому мальчику наверное его возраста. одежда на нём была порванная и слишком большая но это не цепляло внимание так как его глаза выглядывавшие из-под грязно-светлой отросшей челки. ему никогда не доводилось видеть таких красивых многоцветных глаз словно кучка драгоценных камней переливавшихся от сполохов огня. а ещё незнакомец был насквозь мокрым. вода стекала с его потемневших прядей впитывалась во влажную растянутую футболку и оставляла следы на выжженной земле когда он на неё ступал. как странно.

— привет. я никогда тебя здесь не видел. как тебя зовут?

— какавача. а тебя?

— ■■■! это мама придумала.

— ■■■… красивое имя. моё тоже мама придумала.

— ты здесь чтобы найти её?

— да… нет. я не знаю. на самом деле я не отсюда. ты знаешь где находится сигония?

— сигония? никогда не слышал…

— это моя родная планета. мне там очень нравилось пока мама не ушла а после неё и сестра. теперь там страшно и холодно.

— у меня тоже есть сестра… они тебя бросили?

— нет их убили катиканцы. хотя мне кажется что на самом деле их забрала фэньгэ бисё богиня моего народа чтобы у меня не осталось никого кроме неё. наверное такова плата за её дар. полное одиночество.

— это ужасно какавача… в чём смысл дара если она забирает у тебя самое дорогое? никто не должен быть один из-за прихоти богов… давай мы поищем мою семью а потом станем жить все вместе?

мальчик ничего не ответил.

— почему ты молчишь какавача?

— я боюсь что если останусь фэньгэ бисё заберёт и твою семью.

— не переживай нас не так-то просто разлучить. не могу же я тебя бросить? надо найти тебе сухую одежду… почему ты мокрый?

— я попал под дождь.

— но разве сейчас это возможно?

— не знаю. а разве возможно то что ты так долго шёл босыми ногами по выжженной земле?

он резко отпрянул глядя на свои ступни. на голой детской коже почти не осталось живого места из-за пугающе уродливых ожогов и набухших волдырей.

— но как? я не чувствую боли.

— ты пленил себя когда-то давно в будущем ■■■. поэтому сейчас ты ходишь босой и ищешь покаяния.

— откуда ты всё это знаешь?

— а откуда я по-твоему появился здесь? меня не должно быть тут мы никогда не виделись. я всего лишь часть

***

Воскресенье — это имя дал ему Гофер Древ, и он делал всё, чтобы иное кануло в небытие — сцепил руки в замок.

В углу комнаты, иногда старчески поскрипывая, играла виниловая пластинка с каким-то слабо знакомым джазом. Воскресенье не помнил наличие в своих покоях ни граммофона, ни виниловых джазовых пластинок, но сейчас это не являлось приоритетом. Пожалуй, этот вопрос можно было сделать тринадцатым в его мысленном списке сегодняшних дел.

Уголок губ едва заметно дёрнулся, стоило ему поймать собственный взгляд в отражении бокала. Элегантным движением руки он смахнул опавшую на щёку ресницу, рушившую безупречный образ.

— Зря. Она была вам к лицу.

Авантюрин улыбнулся, подпирая голову рукой и слегка наклоняясь. Ткань рубашки в районе груди пошла складками, игриво сместив пиковидный разрез, из-за чего взору открылось ещё больше смуглой обнаженной кожи. Как несимметрично и безвкусно.

— На чём мы с вами остановились, господин Авантюрин?

— Это вы мне скажите. Всё-таки я явился сюда по вашей просьбе.

Указательным пальцем галовианец обвёл горлышко бокала ровно три раза, после чего раздражённо отставил его в сторону. Авантюрин знал что-то, чего не знал он, и это не давало ему покоя.

— Не припомню, чтобы я вас звал.

— Некоторым просьбам нет нужды быть озвученными.

Настенные часы отбивали каждую утекшую секунду, пока Авантюрин отбивал свой собственный мотив на подлокотнике. Воскресенье постарался сосредоточиться на звучании граммофона, но негармоничные постукивания продолжали резать слух. Он едва заметно качнул головой, стараясь скрыть недовольство, и обвёл взглядом сотрудника КММ. Авантюрин обладал довольно привлекательной внешностью, что, судя по всему, являлось характерным для его расы, хотя что-то тихое внутри подсказывало Воскресенью, что даже среди своих сородичей тот выделялся. Однако всё приятное впечатление портили его стиль и поведение. Авгин был слишком вызывающим: вульгарно одевался, развязно разговаривал, громко смеялся. Главе Дубов подобное не нравилось. Вместо дорогих мехов и вычурной зеленой рубашки он видел Авантюрина в чём-то более приглушённом. Водолазка кораллового — пудренного, не слишком яркого — цвета, обязательно с узким высоким горлом; бежевые классические брюки прямого кроя со стрелками спереди и сзади, светлые туфли, укороченный… нет, наоборот — удлинённый приталенный пиджак под цвет брюк и пара шёлковых перчаток. Вьющиеся на концах пшеничные волосы хотелось расчесать и пригладить с каплей популярного на Пенаконии геля, а количество золотых украшений Воскресенье бы сократил в несколько раз, оставив только одно кольцо на безымянном пальце и какую-нибудь тонкую цепочку с миниатюрным кулоном из, символизма ради, авантюрина. Он бы обучил авгина манерам, этикету, скромности и оставил бы рядом с собой — или, по крайней мере, недалеко — ведь настолько смышлёных людей было тяжело найти даже на Пенаконии, куда слетались представители всех возможных рас. Ах, если бы только не его стиль и поведение…

— Раз уж вам нечего мне сказать, позвольте задать вопрос. Что для такого человека, как вы, есть любовь, господин Воскресенье?

— Любовь? Любовь — это слабость. Она добавляет в жизнь неопределённость, хаос, неподвластный нам. Из-за неё мы отдаляемся от других людей, становимся эгоистичными и жалкими. Но любовь — то, что мотивирует нас жить и стремиться к идеалу. Это совершенное, прекрасное чувство, если его контролировать.

В несвойственной ему манере Воскресенье отвечал приглушённо, нехотя. Язык его не слушался, вяло шевелясь во рту и произнося мысли, которые в других обстоятельствах ни за что бы не покинули головы. Учения Шипе звучали не так, и они оба это знали.

— То есть, по-вашему, контроль — лишь вынужденная мера для проявления любви?

Галовианец промолчал, но сведённые к переносице брови и ровно три постукивания пальцев о стол ответили за него. Авантюрин улыбнулся.

— Помните, во время моего допроса с использованием настройки вы задали мне один интересный вопрос. «Любите ли вы свою семью больше, чем себя самого?». Почему вы этим интересовались, господин Воскресенье?

— О чём вы?

Воскресенье осознал, что комнату не заполняло ничего, кроме слов Авантюрина. Граммофон стих, часы остановились. Остался только этот всезнающий заговорщический голос.

— Неужели забыли? Как можно забыть то, что ещё не успело произойти?

Он театрально вздохнул, поднимаясь с дивана. Авгин двигался вальяжно, немного лениво, что так сильно контрастировало с вытянутым в напряжении галовианцем. Авантюрин остановился позади него, фривольно опуская руки на чужие плечи.

— Как мне кажется, ты задал этот вопрос, чтобы узнать, есть ли у меня совесть. Мучила ли она меня, когда я решил воспользоваться смертью твоей сестры ради собственной выгоды. Но зачем тебе это знание? На это я тоже знаю ответ. Тебе претит мысль любить — испытывать симпатию или импонировать, если угодно — кого-то настолько далёкого от твоего идеала.

Воскресенье испуганно вжался в диван, не в силах поднять взгляд. Голова отяжелела, перед глазами прыгали цветные пятна, язык разбух и онемел. Неужели это чувствовали люди под влиянием настройки?

— Ведь ты не можешь любить кого-то, не контролируя его, правда, Воскресенье?

Руки с плеч исчезли, а вместе с ними с мыслей спал туман, голова прояснилась. Глава Дубов пару раз удивлённо моргнул, но не успел он до конца прийти в себя, как перед ним предстал Авантюрин — именно такой, каким он его ещё недавно хотел видеть. Бежевый костюм, коралловая тесная водолазка, начищенные до блеска туфли и это мягкое нежное выражение лица. Он выглядел таким послушным, что Воскресенью на секунду стало неловко. Внутри закопошилось неприятное чувство, как будто он съел что-то слишком тяжелое и организм упорно не хотел это переваривать. Авгин выглядел идеально, без единой складочки или неуместной ухмылки. Но в этом и была проблема.

Авантюрин заговорил, и голос его казался слаще мёда.

— Ты хотел взять надо мной контроль, чтобы слепить свой собственный идеал, но так и не понял, что влюбился в ту версию меня, которую презирал.

***

— Разве я этого не заметил? И разве я не говорил о самом себе? Не думаете ли вы, что я назвал бы вас олицетворением лжи, если б даже это была правда? Я не настолько невежлив. Да, это я — воплощение лжи и признаю это, что даёт мне некоторое право считаться честным человеком и быть выше обыкновенных людей.

Пальцы, лишённые ткани перчаток, нежно перебирали пшеничные волосы. Голова Авантюрина покоилась у него на коленях, и он старался лишний раз не шевелиться, чтобы ненароком не нарушить эту идиллию.

— Мне надоело.

Воскресенье улыбнулся, услышав жалобный тон. Не удосужившись найти закладку, он закрыл книгу и отложил её на край дивана.

— Обычно тебе нравится, как я читаю. Хочешь другой рассказ?

Пружины под ними заскрипели, когда Авантюрин решил перевернуться на спину. Его разноцветные чарующие глаза впились в лицо Воскресенья, вглядываясь в самую душу и вызывая в сердце слабый трепет.

— Мне надоело слушать чужие мысли. Хочу узнать твои.

Галовианец задумчиво обвёл комнату взглядом. Экспресс выделил ему достаточно просторное помещение, позволив украсить его полностью под свой вкус. Здесь он успел разместить пианино, небольшую коллекцию книг, полку с дисками и официальными игрушками Зарянки, пару сувениров из путешествий и даже карточную игру, стыдливо спрятанную в шкафу. Эта скромно украшенная комната рассказывала о нём больше, чем его пустые апартаменты в отеле Грёзы, оттого он не знал, стоит ли говорить вслух о чём-то из окружавшего их декора.

— Тебя интересует что-то конкретное?

Не тратя ни секунды на размышления, Авантюрин ответил:

— Что для тебя есть любовь, Воскресенье?

Отблеск пролетавшей мимо окна звезды на миг отразился в чужих глазах, но почти сразу исчез. Воскресенье коснулся мягкой щеки авгина, любовно разглядывая его лицо, и аккуратно обвёл приоткрытые губы. Авантюрин на его коленях был не больше, чем человеком, не меньше, чем произведением искусства. Причина скрывалась не в его внешности, — хотя, справедливости ради, она тоже была выдающейся — а скорее в его личности. Существовал ли во всей вселенной ещё хоть один человек настолько похожий на Воскресенье и одновременно отличающийся от него? Авантюрину не хватало свободы и контроля над собственной жизни, но Воскресенье, как бы сильно ни хотел, не мог ему этого дать. Он тяжело вздохнул, очертив светлую бровь, и тоскливо улыбнулся.

— Любовь… Сложно описать её в нескольких словах. Любить значит доверять: как бы сильно ни хотелось контролировать чужую жизнь, нельзя запереть человека в своих фантазиях. Любовь — умение отпускать тех, кто дорог, на свободу.

Авантюрин зашевелился, выскользнув из-под его руки. Галовианец расстроено сжал ладонь, но ничего не сказал, однако оказалось, что авгин всего лишь менял положение: упершись коленями в диван, он удобно устроился на бёдрах Воскресенья. Его глаза игриво заблестели из-под упавшей на лицо челки, когда он мазнул губами по чужой щеке, медленно передвигаясь к мочке уха, после чего уткнулся в бледную шею, прямо туда, где учащенно бился пульс. Горячий воздух осел на коже, когда Авантюрин проговорил:

— Ты меня любишь?

 Воскресенье обвил руками изящную талию.

— Не знаю… Мне сложно смириться с тем, как легкомысленно ты относишься к своей жизни. Я часто вспоминаю твою победу надо мной на Пенаконии. Иногда мне хочется иметь возможность в любой момент встретиться или связаться с тобой. Это можно считать любовью?

— О, Воскресенье…

Авантюрин тихо рассмеялся, отпрянув от него. Тыльной стороной ладони он невесомо провёл по скуле, зарываясь в пепельные волосы прямо за трепещущим крылышком, после чего прильнул к чужим губам. Воскресенье с благоговением рассматривал дрожащие светлые ресницы и россыпь блеклых веснушек, оказавшихся так близко, прежде чем опустил веки и полностью отдался поцелую. Губы Авантюрина были мягкие, податливые, что шло вразрез его непокорным жестким пальцам, царапавшим кожу головы. Жар коснулся задней части шеи, когда авгин игриво лизнул нижнюю губу и приоткрыл рот. Воскресенье углубил поцелуй, крепче вжимаясь в чужое тело, — или крепче вжимая чужое тело в себя, сейчас было не разобрать — и жалобно застонал. Этот одинокий стон был единственным, что он мог себе позволить, но даже так Авантюрин удовлетворенно приласкал его язык своим. Пальцы впились в мягкие бока, скрытые под такой лишней сейчас зелёной рубашкой. За всю жизнь Воскресенье редко занимался тем, что приносило ему настоящее, исключительное удовольствие, но держать Авантюрина в своих руках, пока они делили одно дыхание на двоих, явно перекрывало всё, что он когда-либо делал.

Неожиданно чужие пальцы потянули его за волосы, вынудив оторваться от поцелуя. Между ними протянулась тонкая ниточка слюны. Авантюрин заметил её и, наклонившись к порозовевшим губам, бесцеремонно слизнул. Сердце галовианца пропустило удар.

— Воскресенье, перестань себя обманывать хотя бы в собственном сне.

Услышанное почему-то не вызвало удивления. Воскресенье лишь меланхолично улыбнулся и горестно покачал головой.

— Надо было догадаться. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Авантюрин усмехнулся, опуская голову на чужое плечо. Взяв ладонь Воскресенья в свою, он переплёл их пальцы.

— Не знаю, почему твоё сознание взывает во снах именно к моему образу, но уверен, на то есть причина.

Галовианец уткнулся носом в светлую макушку, вдыхая запах роскошных духов, дорогого шампуня и тихой усталости.

— Полежим так ещё немного?

— К сожалению, не выйдет. Пора проснуться.

***

Воскресенье устало смотрел в потолок собственной комнаты, безуспешно пытаясь прогнать остатки сна. Под пальцами всё ещё ощущалась горячая плоть Авантюрина, обжигавшая даже сквозь ткань рубашки, а на губах горели чужие поцелуи. Но всё это был лишь вымысел, фантом… Самообман. Воскресенье знал: поднявшись с постели, не увидит ничего, кроме привычного интерьера комнаты. На столе не будет игральных фишек, на входе не притаятся дорогие туфли, в нос не ударит знакомый — привычный? — запах духов. Авантюрин снился ему так часто, что казалось, в какой-то момент его образ проскользнёт из мира снов в реальность — однако просыпался Воскресенье всегда в пустой кровати.

Он потёр глаза и перевернулся набок. Сердце сдавила странная тоска, а взгляд зацепился за телефон. Парой привычных движений он нашёл контакт «Авантюрин.», открыл чат и глупо уставился на пустой диалог. Сколько раз Воскресенье набирал сообщения, столько же раз и стирал их. Это действие успело стать каким-то ритуалом, актом самобичевания. Был ли он в состоянии прервать порочный круг?

«Здравствуй. Возможно, моё сообщение будет внезапным...»

Клавиши тихо клацали, пока он набирал текст. Ему хотелось сказать так много, но не будет ли это странно? Да, на Пенаконии они пытались убить друг друга — или делали вид, что пытались, — но это не отменяло того, что они почти друг друга не знали. Скорее наоборот, подчеркивало.

Большой палец задумчиво кружил над кнопкой «Отправить». Воскресенье вымученно застонал и уткнулся лицом в подушку.

Динь!