Ведьминская охота. Пролог

[1587, последняя полная луна осени, у стен крепости Магистрата]

Блеклое холодное солнце едва виднелось над облетевшими ветвями деревьев, тянущихся к низко нависшему небу костлявыми пальцами. Изредка ветер проносил поперёк белёсого светящегося диска полупрозрачные клубы облаков. Казалось, что такие же клубы лежали и на земле, но рваными клочьями утреннего тумана, промораживающего до костей. К туману примешивался и горьковатый дым от смолянистых еловых лап, которыми забрасывали горящие чумные ямы. Он забирался в нос и намертво въедался в ткань, и даже выполаскивать одежду от него было бесполезно — гарь будто пропитала весь лес.

Узловатые сучья придорожных дубов обсели вороны в ожидании поживы. Тела несчастных, болтающиеся на придорожных виселицах, были уже исклёваны до костей, а немногие уцелевшие слишком задубели от холода и птицам уже были не по нраву. А те, кого унесла чума, а не произвол закона, доставались зверям лишь в форме обугленных костей, каким бы кощунством не считали сожжение сами палачи. Поэтому чёрные бусины глаз неотрывно следили за процессией, волочащейся по утрамбованой глине тракта.

Возглавляли процессию всадники в одинаково потускневшей от времени чёрной броне, сразу за ними маршировали пехотинцы, вооружённые пиками, а в самом центре, в оцеплении солдат с короткими мечами, ехала клетка. Замыкали конвой такие же пикинёры, под надзором которых шло несколько мужчин в цепях.

Часть вороньей стаи перелетела поближе к дороге, будто преследуя клетку, в которой, скрестив под собой ноги, сидела женщина. Она почти безучастно смотрела то по сторонам — в глубину леса, то вперёд — в сторону просвета. Но когда её взгляд, будь то по случайности или намеренно, касался солдат в оцеплении, те показательно тянулись к мечам и со злобой таращились в ответ.

Когда в конце дороги показалась прогалина, послышался невнятный гул. Вскоре, всего через несколько минут, сопровождаемых скрипом колёс и лязгом доспехов, над ветвями замелькали высокие хорошо укреплённые стены из тёмного камня, а гул превратился во множество голосов. Чем ближе к стенам, тем громче голоса. Вскоре в шуме и гомоне можно было разобрать отдельные слова, крики, возгласы.

Наконец конвой вышел на поле — вероятно, используемое как стрельбище — у фортовой стены, окружавшей массивную приземистую крепость. Кто-то, будто издеваясь над самой природой в этой глуши, выстроил её в форме равностороннего креста с высоким витражным куполом вместо башни на северном крыле. Многоуровневые шпили и замысловатые арки делали тяжёлую каменную структуру странно лёгкой на вид — и куда более замысловатой, чем она была изнутри. Даже сами башни в действительности заканчивались на треть ниже, чем мог бы подумать случайный путешественник, увидевший окна, идущие ввысь по спирали.

У кромки леса ждали десятки, если не сотни людей. Разного, судя по одежде, сословия, может, даже из нескольких разных городов и деревень. За их спинами поднимался дым от тех самых костров и ям, пропитавший даже каменную кладку.

Узница прикрыла глаза от удивительно ярких бликов рукой, на которой звякнули кандалы. При виде клетки и цепей толпа пришла в движение. Люди всей своей массой давили на солдат, теснящих их к краям стрельбища, чтобы конвой мог беспрепятственно попасть за стены, в сердце крепости. Становилось понятно, что это были не просто зеваки. Не было слышно смеха и восторженных возгласов, не видно было и сидящих на плечах у родителей детей, ни один площадный торгаш не пытался протиснуться со своим лотком. Лишь разъярённая масса в разномастной броне, и лица мужчин и женщин, наполненные суровой решимостью. И редкие разборчиво слышные выкрики — «Убийцы!», «Монстры!» и «Нелюди!» — в сторону конвоя.

Сидящая в клетке девушка усмехнулась.

Да.

Нелюди.

Увидев призрак улыбки, толпа забесновалась ещё сильнее, в сдерживающих её солдат полетели камни. Масса людей подобно ежу ощетинилась оружием, от вил и серпов до добротных клинков, ножей и копий. Всадник, возглавляющий конвой, закричал солдатам на стенах открывать ворота быстрее, пока люди не прорвали кордон.

Заскрипели много лет не смазываемые стальные петли, ворота из искусственно уплотнённой древесины сдвинулись с места. Подгоняемый криками и угрозами конвой скрылся во чреве крепости.

Женщина спокойно наблюдала, как по обе стороны от широкой лестницы, ведущей ко входу, выстроился хорошо вооружённый караул. Как к подножью всё той же лестницы спустились две фигуры в доспехах с такими же эмблемами — алый орёл с мечом в лапах — что и у солдат, но богаче и лучше качеством. Как одна из этих фигур подошла к остановившейся клетке и отперла её дверь. Даже учтиво, хоть, может, и с насмешкой, подала узнице руку, чтобы та смогла выбраться, не упав.

Впрочем, жест вежливости женщина проигнорировала. Оказавшись двумя ногами на земле — или скорее камне, которым был вымощен внутренний двор, — она неспешно и беззаботно потянулась до хруста костей, насколько позволили кандалы.

За пределами клетки, когда она выпрямилась во весь рост, можно было наконец разобрать её черты.

Достаточно высокая, почти ростом с окружающих её солдат, скорее подтянутая и жилистая, чем просто худая, с крепкими квадратными плечами. Босая, но одетая в простую серую рубашку из дешёвого полотна и такие же простые кожаные штаны. Волосы, не то седые не по времени, не то присыпанные пеплом, сплетённые в две простые косы, но перевязанные яркой лентой. Почти до раздражающего спокойное лицо с высокой линией скул и острым углом челюсти, но будто светящееся изнутри, подобно древним статуям. В лицо, а тем более в глаза ей никто тем не менее не смотрел — солдаты отворачивались в стороны, боясь пылающего в них синего пламени. По внешности даже возраст не угадать: быть может, младше, чем кажется, а может, и стара как мир.

Она без особого на первый взгляд интереса обежала глазами внутренний двор, охрану на стенах, нависающие шпили и, конечно же, не уступающие в размерах крепостным вратам резные двери из чёрного дерева на вершине лестницы. А затем, не дожидаясь двух рыцарей в шлемах, начала подниматься. Караул бросился ей наперерез, в последний момент остановившись по прогремевшему на пол-крепости приказу.

Она — неприкосновенна.

Пока.

Медленно опускалось оружие, когда странная гостья крепости ещё на один шаг приближалась ко входу. И сам факт, что она была «гостьей», вызывал вкус желчи во рту у стражников. Саму же гостью это будто не волновало. Она шла так, будто все окружающие люди были помехой на пути, или, может, декорацией в сложной театральной пьесе. Даже когда рядом с её лицом блеснула сталь — женщина лишь на мгновение остановилась, чтобы встретиться глазами с караульным, а затем двинулась дальше, к медленно открываемым дверям. Солдат упал за её спиной, бормоча что-то о том, что у ведьмы и взгляд проклят.

Повинуясь приказу рыцарей, поднимающихся в шаге сзади от женщины, замыкающие стражники потянули тяжёлые створки дверей, отпирая их. За ними сдвинулся весь караул.

Понимая, что её снова берут в кольцо, женщина вздохнула и пожала плечами, но терпеливо дождалась, пока все не окажутся внутри и двери вновь не замкнутся. И пусть это заняло некоторое время, но вскоре гостья — или пленница — двинулась дальше.

Изнутри крепость была столь же впечатляюща, сколь и снаружи. Если в стене не было вырезано высокое витражное окно, изображающее подвиг каких-то святых или рыцарей, значит, её часть была завешена гобеленом аналогичного содержания. Изредка на пути попадались ниши со скульптурами всё тех же рыцарей и святых. На табличках рядом были даже выбиты имена, но ни одно из них у женщины интереса не вызывало. Она смотрела ровно перед собой и будто предугадывала все повороты и переходы внутри самой крепости. Час от часу её взгляд цеплялся за высокие лестницы, уходящие в башни, и тёмные балюстрады переходов внутри крепости, и тогда в глазах загоралась и сразу же тухла какая-то беспокойная искра.

Ещё ярче эта искра разгорелась, когда её привели к двери — женщина скосила взгляд в окно, сверяя положение солнца — в северном крыле крепости, судя по всему, открывающей проход в зал под тем самым куполом, который был так хорошо виден снаружи. Из-за двери доносился многоголосый шум и крики, как будто те, кто там были, отчаянно спорили и никак не могли прийти к единому мнению. Он затих, как только один из рыцарей вышел из-за спины женщины и толкнул дверь. Другой жестом указал на вход.

Глубокий вдох.

Женщина встряхнула головой и чуть улыбнулась.

Медленный выдох.

Шаг вперёд.

Щурясь от случайного солнечного зайчика, женщина сделала несколько шагов к центру зала, пока по краю его располагались солдаты.

Как она и подозревала, над ними возвышался стеклянный купол, выложенный искусным витражом, как и все окна в крепости. Разве что, в отличии от рассказываемых ранее подвигах и деяниях, этот витраж складывался в сложный геометрический узор из множества звёзд и углов, цветными тенями падающих на мозаичный пол, не отражающий, но дополняющий узор сверху сложными символами.

В самом центре зала был круг из простого светлого камня. А от краёв мозаики начинались деревянные скамьи, будто вросшие в камень от старости, амфитеатром поднимающиеся почти к самому куполу.

На них расположились магистры в чёрных с алым мантиях. Чем выше ранг магистра — тем ближе и ниже он к центру, и тем проще и одновременно внушительнее мантии.

В самом центре, ровно напротив входа в зал, первые три ряда были отведены под трибуну. На ней, в сопровождении сестры-летописицы, расположился Великий Магистр Блэквуд, в самой простой мантии, с цепким проницательным взглядом. На первый взгляд ему было немногим больше сорока, что уже делало его самым молодых из всех присутствующих.

Женщина с белыми волосами скрестила руки и задумчиво уставилась ему в лицо. Пожалуй, у неё он даже вызывал какое-то подобие уважения. В отличии от всех собравшихся, он хотя бы выглядел так, будто умел пользоваться головой, иначе как бы ещё сейчас оказался здесь.

Сестра-летописица поднялась со своего места, призывая к порядку. После того, как все шёпоты затихли, она обратилась к женщине в центре:

— На колени перед Магистратом.

Та не ответила. Только продолжила смотреть, наклонив голову.

Прошло мгновение.

Другое.

Ни одного движения так и не последовало.

Только магистр Блэквуд и беловолосая женщина продолжали безмолвно смотреть друг другу в глаза.

Нарастающее напряжение лопнуло, когда один из солдат, сопровождавших гостью, закричал, быстрым шагом подходя к кругу:

— Тебе сказали — на колени, грязная ты!..

Договорить солдат не успел. Древко копья, которым он намеревался подбить женщине колени, было перехвачено и вырвано из рук, а ему самому достался пинок в голень, подкреплённый крепким ударом деревянной палкой по хребту. Уже лёжа лицом в мозаику на полу, несчастный осознал, что в плечо ему упёрлась босая нога. В двух пальцах от его уха вонзилось в пол копьё.

— То есть так вы встречаете гостей? — прозвучал голос сверху, чистый и уверенный, без доли колебания, видимо, принадлежавший беловолосой женщине.

Амфитеатр вновь закипел, слышался и смех, и гневные оклики, и призывы к покою. Сестра-летописица затравленно оглядывалась, опустив руки, не в силах повлиять.

— Знай своё место, ведьма! — прокричал с высоты амфитеатра магистр в расшитой золотом бархатной мантии и с волосами, достойными нескольких сорочьих гнёзд.

— Я прекрасно знаю своё место, магистр Хагеманн. И оно не ниже вашего, — надавила на конец фразы женщина. Наконечник копья со скрежетом погрузился в стык между камнями на палец глубже.

Разъярённый проявленным неуважением Хагеманн вскочил на ноги:

— К чему этот фарс, Блэквуд! Собирать верхушку ордена только ради вот этого?! Она должна быть благодарна, что ей позволили прийти, а не приволокли в колодках! — он по-птичьи взмахнул обеими руками, указывая на женщину внизу: — Огласите приговор, и мы покончим с этим! Тратить драгоценное время каждого из нас на это ничтожество — да любого вашего предшественника за такое трижды сместили бы!

—Довольно, — голос Великого Магистра, многократно усиленный, громом раскатился по амфитеатру. — Мои решения принимаются не из праздности или скуки, а исходя из требующих их принятия обстоятельств, равно как и полномочий, в кои не входит единоличное принятие решений о судьбе Ордена. Поспешность в выводах приводит к ошибкам, и менее всего мне сейчас хотелось бы видеть, как ошибаетесь вы. Помните свой обет, Хагеманн.

— «Искать зерно света в темнейшую из ночей». Вы безусловно правы, Великий Магистр, — магистр Хагеманн скривился, опускаясь на место под укоризненными взглядами других членов Магистрата.

Женщина в круге со скукой закатила глаза. Видя это, Блэквуд прищурился, сплетая пальцы.

— Теперь к вам, — он повернулся в сторону солдата, всё ещё лежащего под ногой беловолосой и уже смирившегося со своей судьбой коврика. — Отпустите его.

Она чуть приподняла брови, в этот раз насмешливо, но ногу всё же убрала.

С растерянным взглядом на побелевшем лице караульный поднялся с пола, медленно переводя взгляд с женщины на копьё, с копья на Великого Магистра и обратно — и даже не дёргался, пока она обеими руками не выдернула копьё из пола и не отшвырнула куда-то ко входу в зал.

Довольная проделанным трюком, беловолосая смерила солдата презрительным взглядом и бросила тихое:

— Скройся с глаз моих.

Пока за её спиной утихал топот убегающего в панике юнца, гостья отряхнула ладони и села на пол в центре круга:

— Итак, вернёмся к первоначальной цели разговора, Великий Магистр Блэквуд. Я всё же равная вам гостья? Или таки пленница?

Магистр раздражённо выдохнул через нос. С немалой долей удовлетворения, она отметила, как у того задёргался глаз, а пальцы начали перебирать намотанные вокруг запястья чётки.

— Пока не пленница.

— Удивительно! Тогда к чему, — на изящных предплечьях звякнули кандалы, — было вот это? Мне казалось, что раньше я не нарушала ни одной договорённости и являлась в срок. Более того, я пришла одна, безоружная, оставив своих людей, но ваши собаки, магистр, перехватили меня на половине пути и притащили в клетке, закованную, в оцеплении тыквоголовых кастрюль с пиками. Ещё и без сапог! Многое могу понять, но почему без сапог?

С амфитеатра послышался плохо скрываемый смех. Блэквуд потёр переносицу. С куда большим удовольствием он бы сейчас спрятал лицо в ладонях или вовсе исчез, только чтобы не видеть это выражение самодовольного спокойствия. Расцепив пальцы, он сделал короткий жест в сторону сестры-летописицы, которая уважительно склонила голову и поднялась со внушительной толщины книгой в руках:

— Ведьма Нелл из Лесного Дола, также известная как Морган из рода Эйнсли, именем Магистрата Святого Ордена чародеев Великой Инквизиции, обвиняется в ереси, волшбе, нарушении природного порядка, убийстве бесчисленного множества людей в границах Союза Пяти Государств, а также подрыве авторитета Церкви, и приговаривается к лишению памяти и передаче Безмолвному Ордену до конца своих дней.

Пока сестра-летописица переводила дыхание, на лице Морган не дрогнул ни один мускул. Разочарованно поджав губы, летописица продолжила:

— За долгие годы праведной службы, по великодушному приказу Великого Магистра Арно Блэквуда, обвиняемой предоставляется шанс оправдать себя, поведав свою сторону истории, ибо нет истины в узости мысли.

Морган хмыкнула.

— Так вот, значит, как. Ну, этого стоило ожидать, — она поднялась на ноги, позвякивая кандалами. — Сколько у меня времени, Блэквуд?

— Даю час, — бросил тот под недовольный ропот со скамей амфитеатра.

Морган ухмыльнулась.

— Боюсь, для всей истории часа будет мало.