Willkommen

Он выскочил из-за кулис подобно Джеку из табакерки, проверяя готовность персонала в зале, махнул рукой и улыбнулся, невинно, но многообещающе.

— Аншлаг, какая честь, — шепнул восхищённо куда-то за спину, острым взглядом стрельнул, выбирая, «на кого» работать.

Актрисы и актёры лениво раскинулись за занавесом. Опираясь на стену, сидя на тумбе возле самого края и болтая ногами в воздухе, на полу, — они глянули на Гоголя, кто-то трепещуще, кто-то — с колкостью. Дёрнулись перья на объёмных декорациях. Концертный холл застыл в чёрной анонимности, как будто это проводило грань между их серьёзными жизнями и вульгарщиной, на которую они пришли поглазеть. А сцена была светлой и пустой. Полагалось заполнить пространство.

Узкие плечи пошатнулись вперёд, распрямились обратно, и он уже оказался в центре, крепко обхватив бледными пальцами микрофон.

— Леди и джентльмены, шоу! Николай Гоголь, — он театрально провёл кистью под подбородком, представляясь, и рассыпался в репликах: — Прошу. Обращайтесь. Разумеется. Без проблем.

В «Кляйне Фраге» не случалось плохих представлений. Белый свет сменился на красный, и от него упали веером тени, и Николай подпрыгнул, не отрываясь носками туфель от бархатного пола, ещё раз махнул руками, делая вокруг себя оборот; он коснулся публики, кажется, почти физически, Осаму Дазай уловил толчок, и потом эти пронизывающие прозрачные глаза остановились на нём.

Взгляд у конферансье раздевал. Сковывал, как мимовольное оценивание. Гоголь искал, с кем поговорить в антракте, куда смотреть, чтобы выступления не становились скучной рутиной, в которой только он сам удивлял других. Осаму не прикрыл вызова.

«Я понял, должно стать неловко. И что?»

Николай разорвал зрительный контакт первым — было пора переходить к началу, а пауза и так слишком затянулась — но подумал, что тот, кто не боится выглядеть постыдно, уже достоин внимания. Всхлипнула тягучая скрипка, зазвенел саксофон и глухо-методично вступил контрабас.

— And now let me present the cabaret girls!

У Николая был приятный английский, с немецким акцентом, делающим речь во время спектакля выразительной и пикантной, и он так хорошо переключался на него для иностранных гостей, что в какой-то момент Осаму перестал понимать, когда кончается один язык и начинается другой. Конферансье переводил то целыми предложениями, не обрывая мысли, то по слову, то по необъяснимому выбору словосочетаний.

Представил девушек — сплошные куртизанки, дешёвые певицы и дочки прачек. Все знали, что они участием в бурной жизни кабаре пытаются получить ухаживания и деньги.

— Шампанское — за ваш счёт, — прозвучало игриво, нагло, и всё же нашлось много аплодирующих и не возражающих угостить.

Актёры были противоположностями друг друга, абстрактными вспышками форм и параметров, в разноцветных нарядах, кружевах, галстуках, чулках с подтяжками, но Гоголь, несмотря на всё это многообразие, не терялся в людях, продолжая вести. В конце зала за стойкой продавали напитки, арахис, сигареты и спички, в помещении разрастался довольный гул, персонал спрятался за немыми масками.

— Сьюзи, наша гордость, — Николай предложил руку, и молодая артистка закрутилась юлой, и сделала сальто в многослойной, взметнувшейся юбке.

На ней держались сложные акробатические трюки, яркие партии, и её имя стояло на афишах первым. Она перехватила фокус, через минуту присоединилась хореографическая четвёрка. Николай, прячась с остальной труппой, повернул к служебному коридору. В гримёрке поправил бусы перед зеркалом, пиджак и длинные чёрные перчатки, снимать которые тоже было частью программы; попробовал выражение лица на вкус.

Вернувшись, представил зрителям следующий номер, одну из перчаток бросил со сцены и, подмигнув, попросил вернуть, хотя не рассчитывал на это всерьёз.

К нему, когда он спустился по узкой лестнице между стеной и занавесом, подошёл молодой человек. Красивый до ужаса, с вишнёвыми глазами и бокалом. Перчатку отдал, смоляную прядь заправил за ухо.

— Как к вам обращаться? — вежливо уточнил Гоголь.

— Фёдор Достоевский.

— И как вам перфоманс?

— Это пошло, — отрезал, посмотрел жёстко.

— Действительно так думаете? Первый раз? — Николай не сдерживал любопытства, и всё-таки в его интонации продолжало читаться равнодушие, смешанное наполовину с флёром.

Достоевский нахмурился, и музыка его перебила, и возвращаться к теме после куплета стало как-то неуместно. Гоголь зашёл объявить следующего артиста, Фёдор исчез из виду.

Бесспорно, Достоевский был человеком интересным, но недоступным — хотелось продолжить диалог, но Николай ни за что не словил бы его в толпе, а вот Осаму нашёлся на удивление просто, мило болтая у стойки с девушкой и, кажется, не одной.

Гоголь спрыгнул с подмостки и пошёл к нему под музыку, и фонари в этот раз последовали за ним, а не переключились на других артистов. Люди расступились; одаривая восхищением, следили за каждым жестом. Скрипнул оркестр. Николай знал, что труппа будет переодеваться и им нужен перерыв, поэтому брал ход программы полностью на себя, импровизируя.

Он сделал вид, что подсаживается к Дазаю у стойки, чтобы познакомиться. Начал отыгрывать каждым жестом качественную пантомиму — просто двое молодых людей в баре, никакой публики.

Осаму замер.

— Хотите поучаствовать? Я предлагаю это не каждый день, подумайте, — выдохнул в микрофон Гоголь, и показалось, что они общаются уже очень давно.

Дазай, опустив голову, посмотрел тёмными глазами, глубоко, говоря без слов, и Николай выгнул бровь, приобретая вид мрачный и эротичный.

К концу первого акта Дазай наконец поймал его за кулисами — это было делом сложным, потому что он появлялся только если хотел и быстро перемещался по всему «Кляйне Фраге». Осаму хотел в своей шутливой манере поблагодарить, перехватил за рукав, но притянул слишком близко, не рассчитав чужой худобы.

— Прошу прощения, вас просто не сыщешь, — Дазай выглядел совершенно очаровательно, как тогда, когда флиртовал с девушками у стойки.

Гоголь, соскочивший со сцены и ещё явно дезориентированный шумом и светом, резко остановился, не вырывая локоть, оценивающим взглядом скользнул снизу вверх и надел лукавое, сценическое выражение.

— Вы замечательно подыграли. Понравилось?

— Да.

— Что-то ещё?

— Вы не пьёте на работе?

— Хотите продолжить? — Николай рассмеялся и, видимо, передумав идти, развернулся к Дазаю, прекращая стоять в пол-оборота. — Здесь пьют все.

Они спустились к стойке, там Дазай подхватил плитку шоколада в фольге, надкусил уголок — крем-брюле с миндальной крошкой. Покачнул в бокале насыщенно красное каберне-совиньон.

— Извращение, — появился за его ухом Достоевский, тяжело посмотрев вниз на вино, и Гоголь, сидящий напротив, закинувший ногу на ногу, сговорчиво кивнул, выражая открытую солидарность. И глянул на Дазая, ловя реакцию, и снова на Достоевского.

Они были знакомы между собой. Николай сразу понял.

— Как я рад, что вы решили присоединиться к нам с Осаму. Но, боюсь, остались только сладкие закуски к вину.

Дазай после этих слов демонстративно выпил. Фёдор закатил глаза, собрался уходить, и в его поведении в равной степени читалась открытая ненависть и закрытое увлечение этим знакомым. Возможно, они пересекались на работе. Или повздорили в клубе по интересам. Уж интересы точно у них были общими.

— Следующий на брудершафт? — вкинул Гоголь ненавязчиво. Всё-таки даже вне сцены удержание интереса оставалось его сильной стороной.

Фёдор проигнорировал, но застыл.

— Или вы между собой, м? — Николай сделал небольшой глоток, и крайнее удивление захлестнуло лица. — Разве это ничего не значит?

Для него, определённо, не значило. Казалось, Гоголь может любого поцеловать на спор или ради аплодисментов, и всё-таки попытка приблизить их друг к другу была слишком быстрой. Даже не договорив фразу, Николай с досадой осознал это.

Достоевский не одобрил провокационный экспириенс, Осаму пошёл вдоль сцены, отдаляясь от него и намекая следовать за собой. Когда конферансье шмыгнул за кулисы — снова притянул за рукав, наклонился.

— Пойду покурю перед вторым актом, — и посмотрел нечитаемо. На губы посмотрел.

Николай кивнул, а затем, подумав, что не стоит оставлять недосказанность, нагнал Осаму в коридоре, ведущем к балкону, развернул к себе за локоть, скользнул языком в рот, целуя сразу влажно и глубоко. Отшатнувшись, улыбнулся невинно, как в самом начале: «чтобы вы не остались не полностью удовлетворены нашим общим с Фёдором спектаклем».

Имя прозвучало сатирично, как будто Достоевский роли в этом совсем не играл, но Гоголь напомнил его намеренно. Не желая перетягивать внимание на себя, он теперь понимал, какого рода развлечение сегодня получит. Уж кем-кем, а Купидоном ему доводилось подрабатывать впервые.

И доказывать поцелуями, что Дазаю нужен совершенно не он, тоже.