Who is it?

Когда-то у него было имя. Обычное, человеческое, данное матерью при рождении. Он почти не помнил его — воспоминания стёрлись, растворились. Остались только обрывки،тёплые руки, запах молока, тихая колыбельная на ночь и всё. Дальше — пустота.

Он родился в маленьком городке, затерянном среди лесов, в семье рабочих. Отец трудился на лесопилке, мать шила одежду на продажу. Жили бедно, но не голодали. Мальчик рос тихим, замкнутым, сторонился сверстников, предпочитая им книги и долгие прогулки по лесу. Мать говорила, что он не от мира сего. Отец лишь пожимал плечами и возвращался к работе.

В семнадцать лет он начал слышать голоса.

Сначала тихие, едва различимые, как шёпот за стеной. Он думал, что это соседи, ветер, скрип половиц, но голоса становились громче, настойчивее. Они говорили с ним, звали его, рассказывали вещи, которых он знать не мог. Он пытался игнорировать их, но они не уходили. Они жили в его голове, как паразиты, пожирая его изнутри.

Родители заметили, что с сыном что-то не так. Он перестал есть, перестал спать, часами сидел в своей комнате, разговаривая с пустотой. Они испугались. Вызвали врача. Врач осмотрел его, покачал головой и сказал то, что изменило всё «Ваш сын болен. Ему нужна помощь. Специализированная помощь».

Так он оказался здесь.

Психиатрическая больница за городом — мрачное серое здание, спрятанное в лесу, подальше от посторонних глаз. Местные называли его просто — Учреждение. Те, кто попадал туда, редко возвращались. Говорили, что там лечат. На самом деле — ломали.

Он был пациентом номер сорок семь. Именно так к нему обращались — не по имени, а по номеру. Сорок семь. Врач, который его осматривал, даже не потрудился узнать, как его зовут. Зачем? Пациенты здесь не были людьми. Они были материалом.

Первые месяцы были терпимыми. Регулярные осмотры, лекарства, прогулки по двору. Он даже начал успокаиваться — голоса стали тише, слабее, как будто отступали. Он поверил, что здесь ему помогут. Что он вылечится и вернётся домой.

Потом начались опыты.

Он не знал, как их называли официально. Экспериментальная терапия — так писали в бумагах, но то, что с ним делали, не было терапией. Это были пытки, обставленные как наука. Его привязывали к столу, вводили какие-то препараты, от которых тело горело изнутри, а разум разрывался на части. Его заставляли смотреть на мигающий свет, на странные символы, на изображения, от которых хотелось выцарапать себе глаза. Его спрашивали о голосах, о том, что они говорят, и он отвечал, потому что не отвечать было ещё больнее.

Они хотели понять. Они хотели найти способ контролировать то, что не поддавалось контролю. Тонкую грань между разумом и безумием, между реальностью и тем, что за ней и он был их подопытным кроликом.

Он молился.

Каждую ночь, лёжа на жёсткой койке в своей камере, он складывал руки и шептал слова, которым его научила мать. Отче наш, сущий на небесах...Он молился Богу, просил о спасении, о избавлении, о смерти — о чём угодно, лишь бы это прекратилось. Но Бог не отвечал. Бог молчал.

Голоса, которые он слышал, смеялись над ним. Они говорили «Твой Бог оставил тебя. Твой Бог забыл о тебе. Но мы — нет. Мы всегда рядом».

Он не верил им. Сначала не верил.

Месяцы превращались в годы. Опыты становились всё более жестокими, всё более изощрёнными. Его тело покрылось шрамами от игл и электродов. Его разум трещал по швам, но не разваливался — что-то держало его, какая-то злая, упрямая воля к жизни или не к жизни. К выживанию.

Он перестал молиться.

Вместо этого он начал планировать.

Побег удался в ночь сентября. Он помнил эту дату слишком хорошо — она врезалась в его память, как клеймо. Он выбрался через окно, разбив стекло голыми руками. Осколки впились в ладони, но он не чувствовал боли. Боль была его постоянным спутником — она стала частью его, как дыхание.

Он бежал по лесу, спотыкаясь о корни, задыхаясь, но не останавливаясь. Деревья мелькали мимо, как призраки. Где-то позади кричали санитары, но их голоса быстро затихли. Лес поглотил его, спрятал, укрыл.

Он не знал, куда бежит. Просто бежал, пока ноги не отказались нести его дальше. Тогда он упал на колени и увидел её.

Церковь.

Маленькая, каменная, с покосившимся крестом на макушке. Она стояла на заднем дворе больницы — та самая, куда когда-то водили пациентов на службы. Теперь она была заброшена, как и всё вокруг, но дверь была не заперта.Он вошёл.

Внутри было темно и пусто. Только голые стены, покрытые пылью, и старая икона в углу. Он смотрел на неё, на тёмный лик, и внутри него что-то сломалось. Окончательно. Бесповоротно.

— Ты оставил меня — прошептал он. — Ты оставил меня гнить в этой дыре. Ты слышал мои молитвы и молчал. Ты видел, что они со мной делали, и ничего не сделал.

Тишина.

— Я верил тебе — продолжал он, и его голос становился громче. — Я верил, что ты спасёшь меня,а ты... ты просто смотрел. Ты всегда только смотрел.

Тишина.

И тогда он закричал. Дико, исступлённо, как зверь. Он схватил первое, что попалось под руку — старую скамью, — и обрушил её на пол, разбивая в щепки. Потом — другую. Потом — всё, что мог поднять. Он крушил, ломал, разбивал, и с каждым ударом его ярость только росла.

— Будь ты проклят! — орал он, обращаясь к иконе. — Будь проклят ты и весь твой мир! Я отрекаюсь от тебя! Слышишь?! ОТРЕКАЮСЬ!

Он сорвал со стены распятие и швырнул его в угол. Оно разбилось на куски. Он разодрал себе руки о стекло, разбивая окно и кровь заструилась по его ладоням. Он подошёл к стене и начал писать кровью — бессвязные слова, проклятия, символы, которые он видел в своих кошмарах.

— Я призываю тебя! — кричал он в пустоту. — Князь тьмы! Владыка бездны! Возьми мою душу! Забери её! Я не хочу больше жить в этом мире! Я не хочу!

Он упал на колени посреди разрушенной церкви, весь в крови — что сочилась из его израненных рук. Его тело трясло, из глаз текли слёзы, смешиваясь с кровью и потом.

Присутствие. Огромное, всепоглощающее, не поддающееся описанию. Оно заполнило церковь, выдавило из неё весь воздух, весь свет. Оно смотрело на него — не глазами, а чем-то большим, чем глаза. Оно видело его насквозь, до самой сути, до последней клетки, до последней мысли.

Оно ответило.Не словами, оно не нуждалось в словах. Оно просто коснулось его — и его тело разорвалось на части. Боль была такой, что он даже не смог закричать. Он просто разлетелся на атомы, на пыль, на ничто.

А потом — темнота.

Он падал.

Бесконечное падение в бездну, где не было ни верха, ни низа. Его разум, то, что от него осталось, летел сквозь пустоту и перед ним проносились образы — обрывки воспоминаний, чужие лица, странные символы. Он не знал, сколько это длилось. Время здесь не существовало.

Он увидел своего создателя, творца, одного из творцов? Он был огромен. Невозможно огромен. Его тело состояло из того, что человеческий разум не мог осмыслить,из чистого света, из абсолютной тьмы, из звуков, которые не слышны уху, из цветов, которые не видны глазу. Он был всем и ничем одновременно.

И он смотрел на него.

Он не знало, что это значит — быть увиденным Творцом, но в тот момент, когда этот взгляд коснулся его, он почувствовал вспышку боли — новой, непохожей на всё, что он испытывал раньше. Эта боль была... очищающей? Или, наоборот, проклинающей?

После все закончилось,он очнулся в совершенно другом месте.

В лесу. Том самом лесу, но не совсем. Деревья были искажёнными, небо — серым, воздух — мёртвым. Это был не его мир. Это была изнанка. Изнанка реальности. Место, куда попадают те, кто провалился сквозь трещины.

Он не был здесь один.

Вскоре он понял, что с ним произошло. Его тело... изменилось. Оно больше не было полностью человеческим. Челюсть висела на отшибе, держась на куске сухой кожи. Кожа стала серой, обтягивающей кости. Глаза — мёртвыми, стеклянными. Он видел своё отражение в тёмной воде и не узнавал себя.

Но разум — разум остался.

Частично.

Он помнил, кто он. Помнил, что с ним сделали. Помнил боль, страх, отчаяние и помнил свою ненависть. Ненависть ко всем — к врачам, к Богу, к миру, который оставил его гнить. Эта ненависть стала его единственным топливом, единственной причиной существовать.

Он скитался по изнанке, как призрак. Годы? Десятилетия? Он не знал. Время здесь текло иначе. Он встречал других — таких же, как он, провалившихся сквозь щели. Некоторые были ещё живы. Большинство — нет. Он видел их скелеты, разбросанные по лесу. Видел тех, кто сошёл с ума и превратился в подобие животных. Видел тех, кто просто растворился, став частью этого мёртвого места.

Он выжил.Потому что ненависть держала его.

Но со временем даже ненависть начала угасать. Она тлела где-то глубоко, как последний уголёк в прогоревшем костре, но уже не давала прежнего жара. Он всё чаще задавался вопросом зачем? Зачем он здесь? Зачем он продолжает существовать?

Ответа не было.А потом он увидел мальчика.

Темноволосого, с испуганными глазами. Он бежал по искажённому лесу, спотыкаясь, падая, но снова поднимаясь. Он был живым. Настоящим. Он не принадлежал этому месту, но попал сюда — так же, как и он сам когда-то.

Существо наблюдало за ним издалека. Оно видело, как мальчик нашёл карту — ту самую, что вела к больнице. Видело, как он шёл по ней, сверяясь с ориентирами. Видело, как он зашёл в церковь и упал на колени перед иконой.

И что-то внутри существа дрогнуло.

Оно увидело в этом мальчике себя. Того, прежнего — испуганного, отчаянного, цепляющегося за надежду. Мальчик молился — так же, как он когда-то. Молился о возвращении домой.

Существо вспомнило, как его собственные молитвы остались без ответа. Вспомнило, как он проклинал Бога и призывал дьявола. Вспомнило, как его душа разорвалась на части.

И оно решило помочь.

Не потому, что было добрым. Доброты в нём давно не осталось. Жалость была ему чужда. Просто... оно не хотело, чтобы кто-то ещё прошёл через то, через что прошло оно. Оно не хотело, чтобы этот мальчик стал таким же, как он, — сломанным, пустым, проклятым.

Оно вышло из тени и показало ему путь.

Мальчик испугался — конечно, испугался. Кто бы не испугался, увидев такое? Но он не убежал. Он пошёл следом и существо вело его через изнанку, через искажённые леса и мёртвые поля, туда, где грань между мирами была тоньше всего.

Когда мальчик вышел на свет, существо осталось позади. Оно стояло на границе, не решаясь шагнуть в мир живых. Оно не принадлежало этому миру больше. Оно было частью изнанки, частью кошмара.

Но оно всё равно пошло следом.

Потому что что-то внутри него — то, что осталось от человека — не хотело отпускать мальчика одного. Потому что оно чувствовало странную связь с ним. Потому что, впервые за долгое время, оно чувствовало что-то, кроме ненависти.

Это не отменяло его желаний, творец поселил в нем то, что нельзя было чувствовать в своем мире и быть безнаказанным. Это жажда смерти, крови, убийств Чего угодно, он хотел увидеть как люди страдают так же, как и он. Он подавлял это желание на данный момент,но как долго существо сможет держаться от своих искупленных желаний? Это известно только одному дьяволу, который пересоздал его таким