Wasteland: Mississippi.

Земля, где сохранили жизнь

Миссисипи редко называли Пустошью, чаще говорили Союз или просто Юг. По старым меркам на государство это едва ли тянуло, но за десятилетия после Великой Войны люди успели сколотить амбарные правила и мелкие запреты. Громкие лозунги тут быстро выдыхались, харизматичных вождей слушали недолго, а само влияние распределялось между аграрными общинами, мастерскими и закрытыми отделениями. Их собрания тянулись раздражающе долго, зато после них обязательно принималась какая-нибудь новая система посева или начиналась программа изучения найденных компонентов. 

Землю приводили в относительный порядок медленно: радиоактивный ил вытаскивали из старых русел руками, а поля вспахивали снова и снова. Урожаи выходили небольшими, но всё-таки стабильными из сезона в сезон; за этим стояли фермеры Алхимического Содружества, семенные книги и работа с почвой. Быстрым решениям тут верили мало: после них обычно хоронили скотину или выкидывали целый ряд посадок.

Ривермаркские крышки легко прижились как валюта Южной Пустоши: ровный край и метка Союза служили местным аналогом яркого железа «Нюка-Колы». Их принимали даже там, где Дельту ругали из принципа; утром караванщики все равно пересчитывали такую выручку отдельно и прятали подальше.

Технологии в Союзе ценили с опаской: сложную находку сперва отдавали мастерам, а уже потом решали — чинить, разбирать или убирать под замок. Насос был доступен любому ученику без ломика, фильтр сигнализировал механикам о беде цветом воды, скромно сидящий в углу робопес по имени Болт, с выцветшей наклейкой RobCo на боку, ждал человека, способного его починить.

Гринфорд

Зерновое сердце Союза

Любоваться Гринфордом никогда не получалось долго: местные без лишних слов давали понять, что работа ждёт. Прямые улицы выводили к сельхозтехнике, проезды оставляли широкими, поля подступали близко; кварталы вытягивались кусками старого чертежа, пережившего войну, сырость и людей, которые рисовали плохо, зато разворот трактора считали без промаха.

Фасады подкрашивали перед посевной и после бурь тем же привычным движением, с каким чистили фильтр или подтягивали ремень на тракторе, просто чтобы всё было в условном порядке. Запах Гринфорда въедался в одежду и кожу: зерно, горячая пыль, мокрая земля и машинное масло. Он оставался на рукавах после смены, бинтах в медпункте и даже «Абраксо», которым отмывали сетки и корпуса, не мог справиться. 

Алхимическое Содружество в Гринфорде узнавали по исправленному расписанию поливов, спорам у резервуаров и пометкам на мешках с семенами, да и его люди дотошно исследовали заражённую почву, сверяясь с отчетами о проваленных сезонах. Посадочный цикл всегда начинался после их проверки; средство, способное дать богатый и ядовитый урожай, лежало за их замком.

Элеваторы Гринфорда торчали над городом грязно-белыми цилиндрами, видными за много километров; днём они казались вымытыми плохо, а к закату чернели и становились похожи на зубы, которые забыли вырвать.

Заплаты и сварочные швы ложились на элеваторы слоями; по старым отметкам было видно, как одну и ту же дыру чинили, переделывали и бранили уже десяток раз, в то время как зерно пускали в переработку после сверки потрёпанных амбарных книг. К технике подпускали только людей с подтверждённой подготовкой, так как ерминал мог сбиться после скачка питания, поэтому старший мастер всегда должен был помнить процесс работы вручную.

Семенной фонд держали отдельно, в герметичных контейнерах, где на каждой партии оставляли происхождение и полевую пробу. К отдельным ящикам подходили вдвоём: давнее Южное суеверие.

Дурные привычки мутировавших злаков за годы почти выучили, хотя каждую весну находилась новая. Землю делили канавами и посадочными рядами; где-то проверяли дозиметром, где-то забирали на анализ или полагались на опыт старших поколений, с их слов прекрасно определяющих все «на глаз». Иногда даже привлекали животных брамины чуяли плохой участок быстрее, нежели ученик успевал достать дозиметр.

Ускорители роста в Гринфорде встречали без радости. Агрессивные стимуляторы и непроверенные удобрения уходили под запрет или в закрытые папки Содружества; урожай считали мешками, однако главным итогом сезона оставалась почва, рыхлая, живая и без химической сладости в запахе.

Техника держалась на восстановленных агрегатах и ремонтниках, которые умели ругаться на три поколения деталей сразу. Чинили из выменянного или снятого с машины, которую уже не воскресить, хотя нешний вид старались сохранять привычным: ученик меньше путался, мастер быстрее находил чужую ошибку, а поле тем временем не ждало ремонта.

«Ряды» начинались резко: длинные дома стояли плечом к плечу. Снаружи их легко было спутать, зато двери обрастали жизнью: царапины, метки роста детей, след от снятого замка или пустая коробка «Sugar Bombs» рядом. Внутри тянулись общие кухни и подсобки, где травы лежали рядом с деталями насосов. Старики называли это приличным бытом и спорили в основном о том, кто опять занял полку у печи.

Роскоши там не водилось, зато хватало общих кастрюль, дежурств и привычки знать, чья дверь хлопнула после отбоя. Патрули сюда заходили редко: в «Рядах» порядок держался на людях, которым завтра вместе идти в поле и делить одну воду.

Школы Гринфорда делали похожими на довоенные учреждения, насколько хватало ресурсов. Запах мела учителя берегли почти неприлично нежно, потому что тот кончался быстрее, чем дети успевали освоить очередную тему. Буквы и счёт учили прямо у насущных вещей: ребёнок считал мешки с зерном, читал метки на фильтре и быстро понимал разницу между ошибкой в тетради и ошибкой у насоса.

Материалы тащили откуда могли, в том числе из Хейвен-Пойнта и старых программ Свидетелей Пустоши. В Гринфорде из них выжимали в основном прикладное: как промыть фильтр, почему нельзя смешивать два удобрения в одном ведре, чем пахнет почва перед гибелью посева. Дети усваивали практичные знания, держа в руках лопату наравне с учебником.

Место, где ресурсы официально покидают город. Здесь формируются караваны, оформляются документы, сверяются маршруты в терминалах и ставятся печати Союза. Всё подчинено регламентам: очереди, расписания, контрольные У ворот городское добро становилось товаром для обмена или продажи: здесь собирали караваны, сверяли маршруты, смотрели пломбы и решали, покинет ли груз Гринфорд сегодня или останется до новой проверки. Представители других штатов чаще всего появлялись именно тут, нередко встречаемые свистом заядлых торговцев.

Ривермарк

Узел обмена и расчёта

Караванщики в этом месте начинали ругаться ещё до переправы: вода обмелела, расползлась вязкими протоками и пахла так, словно река давно должна была превратиться в болото, полное вендиго. Маршруты сюда проводили по памяти, старым картам и координатам, которые совпадали с реальным миром через раз. Ривермарк располагался на причалах и мостах без нормальной дороги, у переходов дежурили люди, способные моментально отличить опоздание от разведки.

Теснота тут казалась инженерной неизбежностью: платформы, склады и жилые блоки жались друг к другу, оставляя место лишь грузу и человеку, который за него отвечает. На причале паузы не любили: задержался у воды — объясни, кого ждёшь; потерял накладную — жди рядом, пока на пункте решают, какой рейс тебе теперь доверят.

Ривермарк ценили за крышки: точный обод, понятная метка и страх перед подделкой заставляли даже упрямых караванщиков проверять партию дважды. «Ривер-01» занимал бывшую промышленную зону вдоль русла, где бетонные корпуса до сих пор держали выцветшие предупреждающие таблички.

Автоматики хватало ровно настолько, чтобы смена не сошла с ума от методичного стука. Прессы запускались вручную, те в ответ глохли с завидной частотой, порой добавляя дрожь пола. Крышки мерили перепрошитыми Пип-боями, у которых была дурная привычка принимать мелочь за пуговицу, и опытом мастеров, находивших подкрутку по крошечной неровности края. 

О главном валютном запасе сотрудники комплекса говорили только после смены и подальше от дверей. Одни клялись, что резерв разбит по тайникам, другие верили в один запертый зал, где код меняется каждый день. Свидетели Пустоши слушали такие разговоры без комментариев.

В «Переулках» торговались мало: бирка на грузе закрывала спор куда быстрее, нежели повышенный голос, и караванщик либо кивал, либо понимал, что день потерян. Свидетелей Пустоши порой видели в сменах под видом техников; их безмолвно ценили за ремонт, после которого сканер или терминал снова начинали работать, не задерживая поток.

За каждым караваном закрепляли координатора Союза, который запоминал товар и сопровождающих. Того, кто внезапно менял маршрут или пытался обмануть, потом обязательно находили. Ошибку не растягивали в длинную ссору: в следующий рейс она уходила вместе с человеком и возвращалась худшей ставкой.

Контракты, заключённые здесь, имели бумажную копию, электронную строку и свидетелей, помнящих каждое лишнее движение за столом. Нарушителю редко устраивали драму: вместо этого давали худший причал, дальний склад и время погрузки, от которого ругался даже самый терпеливый караванщик. Через месяц такой человек уже торговался тише.

Постоянных жильцов в Ривермарке набиралось мало, чаще прибывали «на пару недель» и застревали на месяцы. Во «Временном» жили те, кому нужно было спать между сменами или перед новым назначением рейса, не превращая их в городских. Домом в этих стенах не пахло: блоки собирали по одному проекту, почти не было окон, коридор вёл от спальни к умывальной и дальше к выходу. Люди держали сумки полусобранными, некоторые даже кружку не покупали.

Комнаты были сухие и голые. Кровать скрипела одинаково во всех блоках, шкаф закрывался так громко, будто докладывал о тебе коридору. Личные вещи не задерживались: запас еды под койкой сразу делал человека подозрительно осевшим.

Станция перераспределения шумела иначе: поставками и короткими окриками людей, которым некогда повторять дважды. Здесь расходились два потока: продовольствие и крышки уходили дальше в Пустошь, назад возвращались вещи с чужой грязью на корпусе. Грузу искали назначение, опасной находке — отдельный угол и человека, который согласится поставить рядом своё имя. Если старший спрашивал: «кто это нашёл и почему жив?», ящик отодвигали от остальных.

Свидетели Пустоши появлялись на станции под личной диагностов, отвечали только на четкие вопросы и уходили до того, как кто-нибудь пытался втянуть их в новую проблему. Случайным грузам Ривермарк не верил: ящик без истории ставили отдельно, и рядом с ним уже никто не задерживался.

Хейвен-Пойнт

Город школ

В Хейвен-Пойнте слово «повезло» произносили редко и сухо, упорная пытаясь донести что решает все не удача, а знания. Мастерские стояли далеко от промышленных зон, радиационный фон не прыгал после каждого дождя, старые стены не светились по ночам дурным зелёным цветом. Из этого преимущества выросло ремесло передавать знания новым поколениям, раз постоянная угроза отступила. 

Складов и перерабатывающих площадок почти не держали — их место заняли аудитории, общежития, мастерские и дворы для практики, где насос разбирали в дождь с той же непоколебимостью, что в сухом классе, дабы быть готовым ко всему. Любой учебный мусор превращали в задачу: заметил несоответствие — докажи, что понял всю схему, а не одну нервность.

Свидетели Пустоши в Хейвен-Пойнте пустили корни рано, хотя официального штаба не имели. Их влияние было видно по учебным пособиям: поля исписаны поправками, опасные места вымараны, рядом чужой рукой добавлено «не давать первому курсу». Здесь ценили возможность повторить опыт и не похоронить ученика.

Учебный квартал путал любого приезжего: из-под навеса попадали в мастерскую, из мастерской — к разобранному очистителю воды и преподавателю, который уже ждёт. Чтение, счёт и первая помощь шли рядом с практикой, без отговорки «сейчас исключительно теория, жизнь подождёт». Ленивого ученика не пугали смертью с порога, вместо этого ему давали возиться с испорченной деталь, пока он сам не находил место, где всё пошло не так.

Занятия шли среди старых терминалов, досок и макетов из настоящего хлама. Теорию тащили к фильтру, к ране или к ржавому крепежу, пока она не успевала высохнуть в красивую историю. Крышек за обучение не брали, но подарком оно от этого не становилось: поступивший подписывал бумагу на последующую работу там, куда пошлют. Разорвавший соглашение ещё долго слышал у дверей вежливое «мест нет», даже если руки у него были золотые.

Учителя особых знаков не носили: ходили в потёртых халатах, рабочих куртках, с мелом на рукаве или ожогом на пальцах. В споре о воде, фильтре или чужом ремонте преподавателя узнавали по паузе: он молчал ровно до того момента, когда кто-то собирался сделать опасную глупость.

Мастерские занимали отдельный сектор, где учебный день мог перерасти в реальную работу без звонка и объяснений: насос на столе означал не учебную поломку, учебным макетом он быть не обязан, да и фильтр с зелёной водой внутри сперва заставлял подумать, затем открывать корпус. В классе стоял старый протектрон: он уже не ходил, зато каждую ошибку сборки показывал честнее любого плаката. Старые инструменты, генераторы и лабораторное оборудование стояли вперемешку, словно больные в коридоре.

Ошибаться разрешали, но намеренно скрытую ошибку выносили на разбор безжалостно и публично. Виновный краснел, злился, ненавидел предмет, а заодно и преподавателя, но запоминал промах навсегда. В Хейвен-Пойнте такой след ценили больше тихого раскаяния.

Низкое здание без окон на окраине учебного квартала называлось хранилищем материалов. Внутри пахло бумагой, пылью и старым пластиком. У дальней стены стоял шкаф, возле которого даже болтливые ученики начинали говорить меньше, ведь опасные схемы из него не пускали в открытые классы просто так. В нем на одной из толстых папке улыбка Волт-боя ещё держалась, хотя переплёт давно рассыпался, а на некоторых листах оставляли дыру прямо посередине. Ученик видел оборванную линию и пытался угадать пропущенный узел, после чего преподаватель закрывал папку ладонью и говорил, что порой раздражение лучше любопытства, которое может не окупиться.

Позже это место назвали Архивом Безымянных, а после Второго Пепла перенесли в библиотеку «Starfield

Спали в общежитиях тесно: комната на несколько человек, кровати, шкафы, общий терминал с расписанием. Пару мелочей на полке терпели, лишнее обживание замечали; студентов переводили между корпусами и программами, чтобы компания не успела превратиться в маленькую семью со своими тайнами.

Комитеты Союза, располагавшиеся тут, считались лицом городской администрации, только лицо это часто выглядело усталым и перечёрканным поправками. Серьёзное решение гоняли по обсуждениям, пробным запускам и малым поселениям; там смотрели, что сломается, где начнут врать в отчётах и сколько времени потребуется, чтобы ошибка перестала оборачиваться десятком трупов.

Внутренний уклад

Система города работала чётко. Тебе давали знание и долго наблюдали, что ты с ним сделаешь: признаешь ошибку, попросишь помощи, соврёшь в журнале или полезешь чинить без допуска.

Еды, оружия и крышек Хейвен-Пойнт региону давал немного; его настоящим вкладом были специалисты, действительно способные сотворить чудо. В других городах над ними ворчали, но когда насос кашлял грязной водой или ученик падал в обморок у верстака, звали именно их.

В Союзе ходила поговорка:

«Если из Хейвен-Пойнта прислали кого-то тихого, не мешай ему молчать: он или чинит, или уже знает, кого обвинять.

Кларкстоун

Закрытая тень Дельты

По пути сюда не попадалось нормального торга, полей и воды, встречала лишь пыль да старые указатели, словно тебя записали в обреченные еще до прибытия. Говорили, что Кларкстоуне, остались закрытые объекты «Волт-Тек» и материалы, после которых люди загадочно пропадали или переставали разговаривать.

Скука была первым защитным слоем города: низкие здания, склады с облупившейся маркировкой, кварталы для персонала и семей, окна с одинаковыми занавесками. На виду чинили оборудование, резали металлолом, обслуживали малые энергоузлы. Торговец смотрел на серые корпуса и без подсказки вспоминал, что его маршрут заканчивается у разгрузочной площадки.

Смены там были короткие, графики ровные, разговоры обрезанные. Контракты Союза прямо ограничивали перемещения, а переписку перед отправкой перечитывали дважды. Чужак за два дня замечал: в Кларкстоуне человек мог остановиться на середине фразы, посмотреть на красную линию у двери и сменить тему так буднично, будто просто вспомнил про погоду.

Официально периметры назывались зонами промышленной безопасности и санитарной проверки. Смысл их существования объясняли люди у прохода: подготовленные группы Союза, прошедшие Хейвен-Пойнт — без знаков отличия, с руками на оружии так спокойно, будто это часть позы.

Пропуска проверяли строго и без зрелища: никто не орал, не бил прикладом по воротам, не играл оружием. Конфликт разбирали процедурно; в графу вписывали конкретную причину вроде задержки у контура. Человек мог остаться в столовой или в общежитии, но утром его пропуск уже не действовал.

Законсервированные объекты «Волт-Тек» тянулись под Кларкстоуном и в прилегающих зонах — довоенные и пугающие своей чистотой даже спустя десятилетий жизни в пост-апокалипсисе. После появления «Мистериума» часть специалистов Союза отправилась сюда в поисках связанных с этим материалов, хотя вслух каждый раз находили этому объяснения нейтральнее. Фразу в стиле «улучшение препарата» на собраниях не произносили; говорили про риск, образцы и копии данных — обо всём, что звучало безопаснее возможного злоупотребления.

Большая часть оборудования давно вышла из строя; лаборатории засыпали, заливали бетоном, отрезали от питания ещё перед Великой Войной. Старые объекты, тем не менее, плохо ликвидируются: где-то держится аварийный контур, где-то терминал просит пароль у людей, родившихся через век после последнего оператора. В дорожных сводках эти зоны значились опасными участками без допуска, и караванщики с этим не спорили.

Вместо активных исследований в Кьюларкустоуне действуют Зоны наблюдения и удержания. Новичкам тут сперва показывали порядок действий: где стоять, куда смотреть, какое слово не произносить по Пип-Бою. За чем именно здесь наблюдали никто тек и не знал.

Сбои случались: короткое отключение, перекошенные данные, запах из вентиляции, который никто не хотел обсуждать за едой. Объявлений не делали. В журнале появлялась строка с временем, сектором и фамилией ответственного; 

Любое вмешательство там тянули до последнего. Старые записи сверяли до боли в глазах, ошибки фиксировали — в Миссисипи это называли осторожностью. В Кларкстоун

Административный узел

За Кларкстоуном наблюдала закрытая группа координаторов Союза: на советах они не выступали, на публичных должностях не сидели, в других городах показывались редко. Приказы от них приходили мёртвым языком: в бумагах значилось плановое обслуживание или временное ограничение прохода; за такой строкой мог стоять пустой коридор, ящик с образцами или человек, которого больше не стоило искать.

Свидетели Пустоши знали о Кларкстоуне и старались не оставлять там лишних следов. В открытую не вмешивались, хотя ключи и старые методики иногда всплывали в неподходящих местах. Их основополагающая позиция была грубой: некоторые знания нельзя выпускать даже урезанными, ибо человек дорисует недостающее из любопытства или гордости. В записях Архива Безымянных Кларкстоун долго шёл предупреждением на полях.

Блювотер 

Город правильной жизни

При словах «правильная жизнь» кто-нибудь обязательно вспоминал Блювотер и морщился ещё до объяснений. Хлеба от него не ждали, расчётами он не славился, специалистов оттуда присылали редко. Город помнили за ровные улицы и бытовую лёгкость: горячую воду по расписанию, детей во дворе, да ужин без выстрелов за окном.

Приезжий сперва замечал фонари, одинаковые заборы и семьи, возвращавшиеся домой едва не в один час. Позже взгляд цеплялся за мелочи: чья кухня горит дольше, кому выдали новый водонагреватель с табличкой General Atomics, чей двор первым получил краску после радиоактивных дождей. В Блювотере статус светился в окнах и пах свежей побелкой.

Дома годами не латали: износившийся блок меняли целиком, и вместе с трещинами уходили детские рисунки на стенах, царапина у порога и след от старого стула на полу. Семье устанавливали чистые конструкции и говорили, что стало лучше; иногда так и было, хотя старый вид комнаты уже приходилось вспоминать с усилием.

Выходцев из убежищ часто отправляли именно сюда — привыкать к соседям и непредсказуемому даже здесь миру Пустоши. Дети учились читать по табличке у прачечной, считать по кружкам в общей кухне, чинить замок под присмотром взрослого. О внешнем мире рассказывали понемногу: одна лишняя история могла сорвать завтрак и ночной сон целого корпуса.

Юные поколения здесь адаптировали через повторение. Ложка возвращалась в общий ящик, сломанная ручка — к наставнику, чужая фраза — к извинению до ужина. Хейвен-Пойнт дал этому городу учебные заготовки, но Блювотер превратил их в настоящий этикет. Ребёнок сперва делал «как принято» и лишь позже спрашивал, почему иначе нельзя.

Со взрослыми возились дольше: в центрах выясняли, где человек будет полезен, чего боится и сколько раз за разговор оглядывается на дверь.

Экономика повседневности

Рынков в привычном смысле не было. Магазины держали фиксированные цены, продавцы знали, какой товар скупают быстрее, торг вовсе считали дурной привычкой людей, привыкших жить нестабильно. Соседский обмен существовал открыто: банку варенья за починку замка. Проблемы начинались, когда обмен превращался в маленькую личную экономику и переставал помещаться в общую картину.

Работу назначали из городских контор; редкий человек мог сказать, что сам выбрал место. Богатства не было, откровенная нужда не бросалась в глаза. Расписание закрывало многие дыры, о прочем не говорили на улице.

Роль Свидетелей Пустоши

Свидетелей Пустоши в Блювотере узнавали по косвенным вещам: после драки менялся учебный план, медик задавал точный вопрос, наставник заранее понимал, когда семья начнёт срываться. В городе это принимали как часть ухода за людьми, хотя порой такой уход заходил дальше, чем кто-либо готов был признавать.

Для них Блювотер был долгой проверкой: сколько боли можно снять устройством быта, соседством, привычным завтраком и человеком, который вовремя заметит дрожащие руки. Резких движений избегали; ошибки правили, пока они оставались поступком и ещё не успели стать семейной легендой на десять лет.

Аномалии Миссисипи

Про «Ровные Ночи» сперва говорили с усмешкой, будто дозорные травят байку: идёшь себе по дороге, солнце ещё цепляется за крыши, птицы орут над канавой — и всё обрывается. Без сумерек, без последней полосы заката.

Приборы не давали понятной причины: техника не глохла, выбросов не фиксировали, дозиметры вели себя приемлемо. Менялось поведение людей, причём без срыва или видимой болезни. Караванщик, который клялся уйти утром, на третий день чинил забор возле разрушенного дома, а на пятый уже раздражался, когда ему напоминали о дороге.

Союзные сводки списывали явление на атмосферу, влажность и речную географию. Свидетели Пустоши не спорили с этой версией на публике. В закрытых памятках советовали выводить людей из зоны парами и задавать один вопрос без свидетелей: ты сам хочешь отсюда уйти?

Несколько старых логистических комплексов «Волт-Тек» на территории Миссисипи прозвали «Белыми Складами». Снаружи это были пустые бетонные коробки с дверями, которым не шёл такой скучный фасад. Внутри находили чистые помещения без пыли и человеческого запаха. Первой исчезала причина, по которой вещь туда поместили: ящик стоял на месте, пломба была цела, водитель помнил дорогу, но никто не мог объяснить, зачем груз приняли.

Склады делали предметы бесхозными и ненужными, посему туда отправляли то, что Союз не хотел уничтожать и не решался использовать. После белой двери всё реже находился человек, готовый спорить, кому эта разработка принадлежит.