Wasteland: Louisiana.

Земля, где вода помнит имена, а Пустошь говорит шёпотом.

В Луизиане после Великой Войны прошлое и настоящее смешались так плотно, что различить их уже почти не удавалось. Старый мир кончался мутной водой в подвалах, каналами вместо улиц, корнями, пробивавшими черепа и асфальт, без честной черты на карте. Радиация прошла по региону криво: не убила его, а оставила землю живой, упрямой и словно научившейся дышать через болото.

Новый Батон-Руж

Город, который решил расти вверх, потому что вниз уже нельзя.

Мостки, дома и люди теснились поверх собственной могилы. Старый город ушел под мутную гладь, и только в редкие засухи наверх проступали верхушки зданий, похожие на кости; на них иногда садились птицы, поэтому казалось, словно внизу еще кто-то живет.

Батон-Руж никто не строил по единому плану: его наращивали, латали, подпирали, затем снова тянули выше, спасаясь от воды, радиации и очередного обрушения. Внизу жить было невозможно, поэтому город упрямо карабкался вверх.

Довоенные районы медленно трансформировались в ярусы и прозвища — люди больше не ходили по улицам, но все еще говорили «пятый», «нижние», «верхние», будто прежняя жизнь цеплялась за язык. Посторонние принимали эти слова за ориентиры, местные слышали в них способ выжить и не свернуть туда, где можно заработать проблемы.

Полузатопленные нижние ярусы скользили под ногами и воняли тиной. Вода там меняла глубину без предупреждения; под мутной гладью прятались провалы, перекрытия и живность, которую породило облучение. В этом месте крутились сталкеры, сборщики и утопленники, спускавшиеся в старый город за трофеями: инструментами, микросхемами, корпусами автоматонов, уцелевшими микрофьюжн-ячейками. Обычной амуницией для них были резиновые плащи, самодельные маски и взгляд, после которого не хотелось спрашивать цену находки. Долгая работа внизу портила слух: человек начинал различать металлические стоны, глухие удары и шаги там, куда никто не мог добраться.

В западных кварталах нижних уровней, ближе к самым залитым зонам, еще виднелись укрепленные объекты Бюро Технологического Надзора. Согласно отчетам, организация всего лишь проверяло опасную технику и заносило находки в реестры. Все, что не проходило через разрешенные регламенты, объявляли нестабильным, угрожающим и подлежащим изъятию. Поначалу выжившие принимали это за заботу, позднее увидели отбор: лучшие вещи уходили вверх, прежние владельцы оставались внизу с пустыми руками и мокрыми сапогами.

Исчезновение Надзора не помешало его наследству расслаивать город дальше. «Верхним» достались куски инфраструктуры, терминалы и сухость; внизу сохранилась память о давлении, изъятиях и людях, пропадавших после ценных находок. Комплексы давно называли мертвыми, но временами из затопленных уровней звучала сирена экстренной тревоги.

На средних уровнях город торговался, спал вполглаза и чинил сам себя на ходу. Сухим это место называли разве что с насмешкой, поэтому вокруг широких платформ сбивались мастерские, бары, подпольные клиники и ночлежки. Свет давали чем придется: химическими фонарями, восстановленными довоенными лампами, иногда горящей тряпкой в банке.

Рынок Сорока Огней узнавали быстрее прочих мест. Над главной площадкой висели сорок ламп: каждая отвечала за свою категорию — оружие, медикаменты, сведения, услуги. Красный свет означал риск и кровь, поэтому возле него говорили меньше обычного и не торговались. Этому правилу учили быстро: сделка в багровых лучах почти всегда заканчивалась потерей денег, конечности или жизни, и нарушители обычая редко задерживались в городе надолго.

В отражениях сорока ламп, дрожавших в воде под ногами, место будто торговалось само с собой, отдавая прошлое за будущее, которое все никак не наступало.

Наверху свет казался чище, полы уже не так липли к подошвам, а шум снизу доходил точно через мокрую ткань. Болотный запах почти не добирался до этих площадок, потому что под ногами лежали настоящие плиты или очищенный металл, а жили здесь владельцы доступа к энергии, воде, подъемникам и снабжению.

Энергетические узлы питались от старых реакторов малой мощности Poseidon Energy, давно выведенных из штатных режимов. Сколько они протянут, точно не знал никто, но любой техник мог на слух отличить допустимый гул от того звука, после которого нужно бежать.

Лифты и платформы обслуживали полуавтономные подъемники General Atomics. Многое давно перевели в ручной режим, часть еще питалась от микрофьюжн-ячеек; основные блоки управления затерялись в толще города. Инструкции помогали мало; куда важнее были нюансы нынешней техники: какую кнопку не трогать, где ударить по панели, после какого скрипа лучше отпрыгнуть.

Жители верхних ярусов редко спускались вниз и почти никогда не смотрели в воду. В Батон-Руже считали: вода запоминает первого, кто попадется ей на глаза, и потом долго ищет способ встретиться снова.

Внутренние отношения

Между ярусами Нового Батон-Ружа тянулась неудобная взаимная нужда. Верхние платформы зависели от сталкеров: без их вылазок город быстро лишался запчастей, еды, топлива и старых технологий. Нижние ярусы отвечали ненавистью, потому что сухой свет наверху оставался для них чужим праздником, дарящим объедки в виде электричества. Средние уровни лавировали между сторонами, торговали со всеми и при случае подбрасывали поводы для раздора в тлеющую вражду.

Старые правила Бюро до сих пор шли в ход удобным рычагом давления: когда требовалось закрыть мастерскую, отобрать находку или не пустить сталкера наверх, хватало слов «технологическая опасность». Внизу слово «допуск» звучало едва не оскорблением, наверху же его произносили с видом людей, уверенных, что без подобного контроля призрачной организации город давно рухнул бы в воду.

Время от времени по мостам ползли слухи, будто кто-то из Совета Ярусов хочет запечатать нижние уровни, перекрыв спуски вместе с теми, кто там жил. После таких разговоров внизу находили трупы, пропадали сборщики, у подъемников появлялись свежие следы крови, быстро смываемые сыростью.

Город называл это совпадением и каждый раз смотрел в сторону.

Сен-Орель

Место, где каждый говорит с мёртвыми — и делает вид, что это нормально.

Сравнительно твердая земля под Сен-Орелем обманывала хуже трясины: реальность там казалась зыбче, чем где-либо в Луизиане. Почва оставалась достаточно сухой, без болотной воды, но жители говорили, что город «плавал» сам по себе и возвращал людям не те ответы, за которыми они приходили.

Сен-Орель почти не освещали: вместо фонарей горели свечи, костры и мутные химические лампы. Электричеству не доверяли, считая его приманкой для неизведанного, которому лучше не находить сюда дорогу. Тени в Сен-Ореле тянулись длиннее положенного, ночь приходила раньше, а занавески в старых домах почему-то шевелились даже при закрытых окнах.

Старый Собор занимал центр, и пустота вокруг делала его видимым издалека. Обычным храмом он давно перестал быть: стены собирали из камня старого мира, металлических пластин и обломков витражей. Единого алтаря внутри не было, каждый приносил свой.

В нишах и на постаментах оставляли все, что заслуживало памяти: кости, иконы, схемы, ржавые детали, записи, детские игрушки. Здесь говорили вслух, прямо, без просьб на коленях; молитвы здесь выглядели лишними. В Сен-Ореле считали: духи не терпят мольбы, а честность, даже горькую, уважают куда больше.

Некоторые клялись, что вещи в нишах менялись местами без человеческих рук. Духами это объясняли охотно, хотя в грудах памяти попадались предметы из старых лабораторий, способные криво цеплять восприятие и заставлять человека видеть чужой порядок там, где раньше лежала пыль.

Днем Квартал Масок шумел, пах клеем, дымом и влажной тканью. Здесь делали амулеты, обереги, маски и защитные знаки; среди них хватало обмана и редких вещей, после которых казалось, что удача все еще на твоей стороне. Работали ли эти вещи на самом деле, никто не знал наверняка: в Сен-Ореле не любили проверять защиту собственным телом.

Хотя бы раз в день здесь надевали маску. Поверие объясняли просто: Сен-Орель не вмешается в судьбу того, кого не сумеет узнать. Ночью Квартал Масок пустел; в такие часы, уверяли соседи, маски начинали дышать и поворачиваться к двери.

Узкие переулки и низкие дома без вывесок собирались в район, где даже шаги будто звучали осторожнее. Там жили Тихие, люди, пережившие контакт с аномалиями, Глухими Колодцами или тем, для чего в городе не подбирали слов. Агрессии от них почти не ждали, но рядом с ними район казался мертвым.

Тихие могли не отвечать на вопросы, смотреть сквозь собеседника или улыбнуться на новость о кончине близкого человека. Детей туда не пускали без защитных костюмов, взрослые проходили быстрее обычного; говорили, Тихие способны «поделиться» случившимся с неким избранным.

Небольшая круглая площадь редко пустовала. Сюда приходили слушать истории о пропавших, предзнамениях и голосах из колодцев; некоторые рассказы повторялись слово в слово, хотя рассказчики клялись, что видят друг друга впервые.

Если одну историю на Площади Шепотов повторяли трижды, жители начинали ждать, когда она станет правдой. Первый заметивший совпадение получал скидку на подпольный «Мистериум», широко распространенный в Сен-Ореле, хотя многие уверяли, что лучше бы он получил возможность забыть услышанное.

Небольшое здание на окраине принимало людей, «вернувшихся от духов силой». Там не лечили, не исправляли и почти не задавали вопросов. Ждали, пока тело само решит, кому теперь принадлежит: иногда человек уходил оттуда своими ногами, иногда ему помогали, а порой из Дома Возврата выходило то же лицо с незнакомой походкой и чужим голосом. О происходившем внутри молчали даже сен-орельцы, привыкшие торговать чужими кошмарами.

Лафайетские Топи

Над водой и илом теснились хижины на сваях, платформы и подвесные дома, из которых складывались Лафайетские Топи. Веревочные переходы и лестницы связывали их будто на спор с гравитацией, и с высоты всё это напоминало паутину над темной водой; местные называли такую жизнь способом не утонуть.

В Топи уходили жители, отказавшиеся от бункеров и сухой земли. Они уверяли, что Луизиана приняла их и уже не трогала всерьез: тяжелая лучевая болезнь поражала местных редко, безумцев среди них было мало, хотя облучение все равно оставляло следы — иные, чем в городах. С их слов, взамен болото требовало тишины и терпения. Дома строили из всего, что не тонуло: кипариса, обломков лодок, старых дорожных знаков, авиационного алюминия.

Еду добывали охотой, ловушками и сбором. Местные охотились на рад-оленей, болотных хопперов и мутагаторов, растения разбирали почти без остатка: корни, водоросли, грибы, паразитические лианы. Пища выходила тяжелой, землистой, иногда пахла илом даже после огня, но сил от нее хватало на целый день. Огнестрельное оружие в Топях не жаловали: выстрелы далеко уходили по воде и приводили лишних гостей, поэтому в ходу были гарпуны, копья и ножи; старые дробовики сюда попадали, но многие заканчивали в воде после первого неверного выстрела.

Настоящее имя в Топях берегли хуже патронов, но лучше еды. Его, говорили, можно утопить вместе с человеком, поэтому каждый получал прозвище — от болота, случая или чужого испуга. Подлинные имена знали только самые близкие и произносили их так тихо, будто рядом слушала вода.

Широкую платформу прибили там, где пересекались главные переходы. На ней обменивались новостями, добычей, слухами о рыбе и мелкими услугами, из которых в Топях складывалось соседство. Когда спор разрастался до ножей, его «отдавали воде»: каждая сторона бросала в болото по одной вещи и ждала, какую оно вернет, если вообще возвращало.

Эти поселения лепились почти у самой открытой воды, где мостки уже не скрипели, а качались. В них жили охотники и проводники, знавшие болота лучше карт; брали они дорого, людей живыми возвращали чаще, чем обещали.

Сюда приносили потерявших себя: пришлых, детей без прошлого, людей, забывших собственный голос после ночи в аномалии. Их кормили, учили заново существовать и давали новое имя, если болото не возражало, конечно же.

Верования

В Топях не молились и не боялись духов в сен-орельском смысле. Там верили, что божество — само болото, и оно различает голоса, помнит обиды и по-своему отвечает на каждую невежливость, даже если ответ приходит спустя время.

Запреты звучали просто и потому запоминались с детства: не свистеть ночью, не смотреть в воду после заката, не брать больше, чем можешь унести без сожаления, и никогда не смеяться над чужим болотным именем.

Говорили, что это божество не спорит: если человек становился лишним, оно просто смыкалось вокруг него, прятало тропы и оставляло впереди лишь одинаковую воду. Лафайетские Топи не притворялись безопасными и поэтому местные уверяли, что куда хуже место, слишком уверенно называющее себя сушей.

Порт Сен-Мари

Здесь те, кто не решился утонуть  и не смог выбраться на берег.

Море вдоль изломанного побережья медленно забирало землю обратно, оставляя Порту Сен-Мари доки, волноломы и улицы, наполовину ушедшие под воду. Он цеплялся за берег сваями да мокрыми настилами; в воздухе смешивались соль, мазут и металлический привкус.

В Порт редко приезжали навсегда; почти все рано или поздно возвращались. Город встречал людей как мокрый порог перед дорогой: здесь решали, идти дальше или повернуть назад. Местные любили повторять, что Порт отпускает любого, просто море не всегда делает то же самое.

Самая старая и опасная часть города начиналась с полузатопленных причалов, перекошенных настилов и складов, где вода поднималась до колен даже в сухой сезон. Там ютились портовые рабочие, ныряльщики, сборщики грузов и люди, которым было выгодно выпасть из жизни.

Ночами в доках раздавались удары, будто кто-то стучал изнутри по корпусам затонувших судов. Старики качали головами: волны так не бьют, это море возвращает отголоски Великой Войны.

Его собрали из бывших административных зданий, капитанских домов и портовых контор. Нижние этажи там залило или продавило обломками, верхние еще принимали людей: тут работали таверны, обменные пункты, временные комнаты и мелкие рынки со странными ценами.

Главное правило Гавани звучало просто: не спрашивать о прошлом. Человек платил, не нарушал устои и получал место до следующего прилива. Порой отсюда уходили морские экспедиции вдоль побережья и затопленных районов, хотя попытки выйти дальше известных вод заканчивались пропажей.

Узкая полоска суши уходила в море, уставленная старыми маяками. Иногда один из них вспыхивал сам, без топлива и персонала; в такие ночи вода будто становилась слишком ровной, радиоприемники ловили помехи, а на стеклах будок выступала соль, сложенная в короткие ряды.

Маяк, зажегшийся не в свою ночь, считали плохой приметой, и даже пьяные докеры в такие часы говорили потише.

На восточной окраине, в стороне от основных доков, темнели полуразрушенные здания университета. Когда-то там были лаборатории, аудитории и архивы; после войны здания долго пустовали, пока в них не поселились ученые, позже названные Конклавом Адаптации.

Местные вспоминали этот период с тревогой: болезни участились, люди исчезали, ночные перевозки стали привычной частью жизни. В закрытых контейнерах иногда шевелился живой груз, ныряльщики находили тела с хирургическими швами, рыбаки клялись, что видели людей с жабрами. После нападения наемников комплекс снова опустел, только почему-то остался шумным. Там еще срабатывали автоматические устройства, в подвалах слышались вода и шаги; иногда на плавучем рынке всплывали приборы или медицинские капсулы из лабораторий, и продавцы отворачивались, когда покупатель спрашивал, что хранилось внутри раньше.

Плавучую торговую зону стягивали из платформ, барж и сцепленных лодок. Ассортимент менялся вместе с водой: рыба, металлолом, лабораторные приборы, медицинские капсулы, коробки без маркировки из университетских подвалов. Порой рынок исчезал на несколько дней, и никто заранее не знал, у какой косы он всплывет снова.

Торговались там молча или шепотом: громкий голос, по местным словам, море легко находило.

Отношения внутри города

Порт Сен-Мари выживал на негласных договоренностях: власть здесь не любили, людям с привычкой сжимать все в кулаке не доверяли, равновесие между докерами, торговцами, ныряльщиками и временными группами рушилось при первой слишком выгодной сделке.

К Конклаву относились с настороженной двойственностью. Официальные вывески и печати ушли в прошлое, но с его именем связывали аномалии у побережья, болезни и существ, которых море выбрасывало после штормов. Кто-то из портовых семей до сих пор хранил оплату за ночные перевозки, у кого-то родственники пропали в лабораториях или уже после возвращения оттуда; поэтому здесь предпочитали коротко: город помнит и молчит.

Новый Орлеан

Мир, живущий ставками

Еще до входа в Новый Орлеан впереди вспыхивал неон над водой, тянулся гул микрофьюжн-генераторов и сквозь ночные болотные звуки пробивался джаз. Город выставлял себя напоказ: превращал катастрофу в настоящий товар и приглашение, от которого приезжий начинал сомневаться в собственной осторожности.

Центр и окраины здесь расползлись до бессмысленности, азарт пропитывал улицы липкой настойчивостью болотной влаги. Казино открывались повсюду: в уцелевших зданиях старого мира, бывших отелях, складах и на плавучих платформах; часть крутилась на терминалах RobCo, часть запускала игру через перепрошитые модули «Волт-Тек», когда-то созданные для «социальной стабилизации». Правило понимали быстро: входя внутрь, человек уже делал ставку.

Новый Орлеан стягивал к себе торговлю со всей Пустоши. Водные, сухопутные и болотные пути сплетались здесь в один липкий клубок; официальные караваны шли рядом с полулегальными тропами, известными местным проводникам и тем, кто был готов оставить приличную сумму крышек. Торговали всем: оружием, стимпаками, информацией и фишками.

Городские рынки за два дня успевали сменить лицо: ряды смещались, хозяева менялись, охрана переходила от одного зала к другому. Крышки принимали почти везде, рядом ходили казино-чипы и местная валюта, чей курс шатался от слухов, рад-штормов и крупных ставок. Говорили, все ценное однажды всплывает здесь, хотя чаще всего уже с чужой биркой.

Азарт в Новом Орлеане давно вышел за стены зданий. Крупные казино с генераторами и охраной были рядом с полуподпольными залами; между ними улицы играли сами: карты, кости, дуэли, исправность энергосети на ночь.

Ставки заносили через Пип-Бои и терминалы местной сети. Карточные задолженности входили в городской оборот; их взыскивали с привычной жестокостью, а в переулках нередко находили тех, кто не успел расплатиться.

На этой почве Гильдия Воров быстро укрепила позиции. Здесь она не ощущалась пришлой силой: город и без неё жил на задолженностях, подменах и чужих потерях, вовремя превращенных в прибыль. Бывшие шулеры, портовые мародеры, взломщики и караванные посредники лишь сделали кражу разновидностью торговли, где ценились не только крышки и чипы, но и путевые записи, коды доступа, сведения о грузах, долговые книги и неосторожные обещания.

Дома Костей в городе опасались — за этим именем стояла сеть владельцев казино, долговых контор и арбитров ставок, сшитая договоренностями, цифрами и памятью. Организации не нужны были ни флаг, ни форма; своих людей он помечал костяными жетонами, открывавшими доступ к закрытым залам и терминалам, а также обязывал повторять лозунг: без них город давно скатился бы в кровавую бойню.

С Гильдией Воров Дом Костей вынужденно обходился холодным терпением. Воры крали, подменяли реестры, перехватывали грузы и вскрывали терминалы, стараясь не рушить ход города, который кормил их не хуже казино. .

В стороне от шумных улиц город резко менял дыхание: неон уступал дыму благовоний, фасады покрывали знаки, узлы и кусочки костей с именами врагов. Вудуистские кварталы не сходились в единый религиозный центр; это были дома, задние комнаты, семейные традиции и секреты, связанные верой в мир, где духи и люди живут бок о бок.

В этом районе изготавливали плетеных кукол, лечили травами, проклинали и общались с мертвыми. Часть обрядов давала результат, остальное держалось на слепой вере и страхе, но в Новом Орлеане редко находились желающие проверять разницу на собственной шкуре. Помощь из этих кварталов почти никогда не приходила без цены.

Перевал Мертвых Часов зажало между рынками, доками и караванными выходами, поэтому через него проходил каждый, кто прибывал в Новый Орлеан или покидал его. Днем здесь шумели сделки, нанимали проводников, проверяли грузы и долги; ночью те же мостки принимали разговоры о просроченных ставках, сорванных договорах и людях, которым больше не открывали двери в игорные залы.

Во времена Гильдии Воров здесь чаще всего переходили из рук в руки чужие грузы, срывались караванные метки и пропадали люди, чрезмерно уверенные в охранниках.

Объекты и аномалии

О них редко говорили подробно, чаще отделывались короткими предупреждениями у костра. В болотах, где счетчик Гейгера обычно щелкал нервным насекомым, вдруг попадались участки полной тишины: стрелка замирала, вода казалась прозрачной и неподвижной, будто радиация обошла этот клочок земли стороной.

Первые люди, натыкавшиеся на такие места, принимали их за милость: пили воду, мылись, разбивали лагерь у самой кромки, и поначалу все выглядело правильным. После этого обычно начиналось худшее.

Стоило задержаться внутри дольше нескольких минут, память начинала осыпаться: имена, даты, лица, причины, по которым человек пришел в болота. Некоторые выходили спокойными, почти счастливыми, с пустым взглядом, точно из них вынули весь рассудок. Местные говорили, что колодцы пьют прошлое. Вода в них вымывала лишнее, словно исцеляя, и оставляла в человеке все самое чистое.

«Сол-7» являлся центром управления Бюро Технологического Надзора: командный пункт, исследовательское гнездо и узел связи для меньших объектов, включая укрепления в затопленных кварталах Нового Батон-Ружа. Через него шли реестры найденной техники, протоколы допуска, пути изъятия и коды управления охраной; в старых папках встречалась пометка «8L-берег», что породило немало слухов о связи организации с кем-то влиятельным и загадочным.

Со временем быстро нашлись люди, которым Надзор мешал существовать. Конклаву Адаптации были нужны лаборатории, архивы и оборудование, Гильдия Воров за плату бралась за откровенный саботаж изнутри. После аварии, случившейся по неизвестным причинам в одном из центров, происходящее уже никто не мог различить: случился ли сбой в глубине лабораторий, устроили ли чужую диверсию или протоколы структур Надзора повернулись против создателей.

Мертвым комплекс назвать не получалось. В отдельных отсеках еще гудело жизнеобеспечение, двери меняли режимы без наблюдения, турели и охранные роботы просыпались от сигналов, которых снаружи не подавали. Никто уже не понимал, какие допуски они признают настоящими и чьи голоса принимают за приказы руководства.

Сталкеры, спускавшиеся глубже первых шлюзов, рассказывали о голосах, не похожих ни на радиопередачи, ни на обычные архивные записи: жуткие обрывки приказов, сухие отчеты, половина чьей-то фамилии и долгий писк, будто старые машины все еще перебирали команды давно мертвых людей. С «Сол-7» связывали первую цепочку действий, позднее приведшую регион ко Второму удару; что стало с последними сотрудниками, переписчиками и техниками Надзора, никто не знал наверняка. Авария будто разбила всё разом.

На луизианских картах здесь обычно оставляли темное пятно без деталей, где путевые линии обрывались. Лианы, кипарисы, мхи и грибные наросты сплетались там и солнечный свет терялся наверху, под ногами лежала влажная тень.

Стоило войти под этот купол, приборы сразу начинали сходить с ума: компасы крутились, рации захлебывались шорохом, шаги глохли в земле под слоем мха. Вернувшиеся пересказывали увиденное с разными подробностями, иногда спорили с собственными словами; один проводник из Топей уверял, что видел там вывеску закусочной, сгоревшей еще до первого удара, другой клялся, что встречал русалок.

Отряды, отправившиеся к середине Зоны, исчезали без следов, будто заросли смыкались за ними сразу после последнего шага.