Выпендреж

Любимые предметы Ивана в школе — литература и выпендреж. 

По литературе получать хорошие оценки не сильно сложно, а вот талант всячески выделываться дан далеко не каждому. Его обладатели мало того, что подвергаются дискриминации, так еще и вынуждены ежедневно проходить через жесточайшие пытки. Это совсем не просто. И не смешно.

Во-первых, пространство для развития мастерства выпендрежа в школе крайне узко, ведь вдоволь навыделываться можно лишь в условиях постоянного соревнования показушников между собой. А их, как издревле известно (всем исследователям выпендрежа), Бог выпустил из своего понтового завода малочисленное количество.

Во-вторых, пафос надо доводить до конца. Дело не для слабонервных. Если уж начал красоваться и сражать публику идеальной улыбкой, сделанной по дорогущему прайсу, изволь убить ею всех (тут, как правило, у выпендрежника возникает моральная дилемма): у кого-то да и включится в голове сексуальная музыка. И этот кто-то потом разболтает своим друзьям, что Иван объявился в сей вторник в наипрекраснейшем настроении, и зубы у него блестели, как лобовое стекло ламборгини, натертое воском, и каким образом он вообще, такой идеальный — успевает буквально все? 

Чтобы разгадать эту загадку, жертвы Ивана организовывают альянсы и совершают противоправные акты, а именно: оглядываются и шепчутся, тем самым привлекая к нему еще больше внимания. Круг фанатов и ожиданий расширяется, и так выпендреж превращается в настоящую работу, что, по правде, окупается редко. Пара поверхностных признаний любви тут, несколько благоговейных вздохов там, где-то по ебалу треснут — разве этого достаточно, чтобы прекратить выпендриваться?

Тиллу казалось, что работа на публику — это дефолтное состояние Ивана. 

Во всех журналах, где он был моделью, фото складывались настолько непринужденными, как если бы были спроектированы заранее еще до его рождения. Ни капли лишнего. И ноль человеческого. Просто красивая картинка, усевшаяся на стуле с раздвинутыми ногами и руками, сомкнутыми в замок. Официальный костюм с красным галстуком — ну, что тут такого феноменального? Высокомерно вздернутый нос, слегка приоткрытый рот; клык, идеально вписывающийся по длине в маленькое расстояние между спелостью губ; по-кукольному вылепленные — не расчесанные, нет, именно вылепленные, как у скульптуры — волосы; тонкий штрих челюсти — Иван, вероятно, родился с таким лицом (да, семнадцатилетним), а тело доросло как-то потом. Тилл был готов поклясться, что физиономия эта всегда маячила перед глазами исключительно в этом выпендрежном варианте, и черты вообще никогда не менялись. Наверное, поэтому Тилл в детстве немного его боялся. 

Нажал на крестик — фото на экране свернулось.

Наушник скользнул в ухо, пальцы выплеснулись: на телефоне открылся так называемый “плейлист дня” — Тилл ткнул песню наугад в погоне за любым отвлечением. 

IDOL – BTS.

Пойдет. По крайней мере по мозговой мембране бьет только так. Или как ее там называют?..

Ладно.

Тилл повернул голову в сторону двери, ведущую из кабинета в коридор, и заметил уже знакомую щенячью фигуру в свете дверного объектива — то появляющуюся, то исчезающую между какими-то девчонками. 

Иванская сущность была непонятно какого возраста, непонятно какого происхождения, непонятно чего желающей, и непонятно зачем улыбающейся — словом, наистрашнейшим сонным параличом.

В школе он ничем не отличался от себя на модельных фото — разве что одеждой. Но ведь так не могло быть в мире. 

Тиллу приходилось с утра, как минимум, замазывать синяки под глазами, укладывать прическу — прилагать некоторое усилие, чтобы вписаться в пределы школьного приемлемого, но всякий раз выходило по-разному, и не обязательно удачно. Сегодня он, например, просто сполоснул лицо водой и пошел, накинув первые попавшиеся футболку и джинсы. И выглядел, как болотная крыса — мог в этом от чистого сердца признаться. А Иван наверняка проснулся в шесть утра — секунда в секунду — уже в отглаженной школьной форме (господи, и правда ни одной морщинки) — встал с кровати (наверное, вприпрыжку…) и по-богатому рассмеялся своему безупречному отражению в зеркале; его примерные родители на кухне их двухэтажного (!) частного (!!!) дома поприветствовали его голосистым “Bonjour” (?!), а потом—

Тилл смерил прошедшего мимо Ивана иррационально обиженным взглядом и злобно раскрыл учебник по геометрии на рандомной странице. Между прочим, он учился. А Иван заслужил этот укол: прервал учебную сессию и его же ментальный обсер. 

Так что Тилла в целом сегодня в нем взбесило-то? 

А, точно. 

Ходит туда-сюда, поглядывает на него этими глазами насмешливыми через плечо. 

Выебывается.

И все остальное тоже в принципе не нравится.

Нихуя Тиллу не нравится.

***

Ручка пропустила несколько клеток, минуя переменные, и, остановившись на огороженном розовой вертикалью поле, образовала чье-то лицо — четыре стежка с мягкими переходами. Негоже оставлять его прямо так: Тилл добавил причесанные овалы глаз, закинул в них зрачки; мягко пририсовал рот и поднял нос…

Учитель на фоне комментировал одно из домашних уравнений, когда было принято решение завершить композицию: плавные движения набрасывали короткие волосы; вторая рука поворачивала тетрадь немного вправо, уже намечая планы на будущее: рисунок расползался постепенно, выходя за границы легального участка. И так Тилл, на мгновение забывшись, почувствовал, как его нервы отчего-то принялись инстинктивно пережиматься — по триггеру: мимо его ушей пролетел словесный поток, который по манере и логистике мог принадлежать только Ивану. 

Тилл слегка дернулся, прекратив рисовать, и, наконец, вслушался в диалог — оказалось, всеми облизываемый отличник не сделал домашку! Позорник.

Художник было хотел засмеяться себе в кулак до тех пор, пока не осознал, что был, вообще-то, включен в пространство между собеседниками — по чистой случайности ровно по середине — на третьей парте. Они зажимали его с двух концов и казалось, норовили задушить.

Ивана однажды пересадили с первой на последнюю парту и там же и оставили: теперь это было единственно его место, даже на дисциплинах, где можно было рассаживаться, как хотелось. Почему так поступили? Девочки на него заглядывались. А когда парень сидел на последней парте, незаметно позыркивать становилось труднее — нужно поворачиваться или головой, или всем корпусом, и не стрематься последующей казни.

Учитель же по воле случая, чтобы легче слышать ученика, прошелся вперед и остановился прямо у края парты Тилла.

Мальчик резко перевернул страницу с рисунком и принялся сдирать уравнение с доски себе в тетрадь, чуть уворачиваясь вместе с ней к стене — дай Бог, мужчина не заметит.

Благо он был отвлечен достаточно.

— И что ты можешь предложить нам, Иван? Это было домашним заданием.

— Я могу станцевать.

Абсолютно серьезное утверждение, произнесенное с такой уверенностью, будто так действительно отрабатывали домашки каждый день, и никто уже не удивлялся.

Тилл не выдержал и развернулся, оставив уравнение на недосчитанном дискриминанте — он даже не закончил писать двузначное число: ограничился какой-то обалдевшей закорючкой. Он смотрел на Ивана глазами, познавшими все: боль, замешательство, интерес, ужас, гнев — все человеческие эмоции; но по большей части — абсурдность и ситкомность происходящего. Не хватало только закадрового смеха и рекламной интеграции какой-нибудь танцевальной студии. 

Кабинет сначала застыл, как Тилл, но в секунду же заливисто рассмеялся: громко по первости, и сразу же куда-то вниз, поскольку учитель срезал верхушку звука снисходительным взором. 

Тем не менее, не проверить замысел Ивана было как-то неинтересно:

— Ну, давай. Выходи к доске, будешь танцевать.

— А можно мне выбрать музыку?

На положительный ответ Иван встал с места с бесстыдным воодушевлением и широкой ухмылкой, не на шутку зарядившись вызовом. Он встретился глазами с Тиллом, и тот мигом отвернулся, что лишь заставило первого хихикнуть.

Класс затих, предвкушая представление, когда Иван ненарочно легкой модельной походкой прогулялся до доски, попутно набирая что-то в телефоне, и все-таки встал лицом к аудитории. Тилл наблюдал за его руками — в попытке предугадать, какую песню этот недотанцор мог бы выбрать, однако, парень уже положил гаджет на учительский стол и финальным прикосновением запустил песню.

Начало показалось знакомым.

IDOL – BTS.

Да чтобы он себе прострелил колено.

Тилл раскраснелся: откуда он вообще это взял, откуда узнал? Он следил за ним? Или наушники были выключены, и все было слышно? Нет, Тилл бы понял, что что-то не так… Он издевался над ним. В открытую издевался над ним конкретно. 

Иван вступил в танец с грацией айдола и — каким-то неведомым образом — с выверенной хореографией, полностью повторявшей оригинальную. Это был заранее выученный и отработанный танец. 

Тилл, не веря, в открытую рассмеялся, вторя окружавшему его хохоту.

Он не мог за десять минут все это выучить, иначе Иван — нет, не Иван: машина, киборг, пришелец — просто бы разрушил всякое представление о себе в голове Тилла.  

Хорошо, допустим, это все же было одним очень странным совпадением. 

Значило ли это, что плейлист дня Тилла — экстрасенсорный? 

Наверное, просто тоже очень выпендрежный.