«Выпьем?»

«Интересно, он тоже в говно, или мне просто так кажется?» — мелькает в голове у Димы, когда они, усевшись отчего-то на полу, пропускают хер знает какую рюмку текилы. Так нахуяриваться таким дорогущим алкоголем — даже как-то кощунственно.

Рюмки у Антона не абы какие — изящные лафитники на тонких ножках. На блюдце — аккуратно (удивительно аккуратно для Антонова состояния) нарезанный лимон. Крупная морская соль горкой. Все по правилам, короче — глотку жжет текила, а язык щекочет ядерная смесь кислого и соленого. Внутри так горячо, что настежь открытое окно, серебрящее лунным светом бисерины пота на Антоновой шее, не спасает. И мягкая полутьма кухни, конечно, тоже. И Антонов взгляд пристальный, насмешливый и теплый — вообще нет.

— Короче, — продолжает Дима слегка заплетающимся языком. — Стою я такой в ун… у-ни-вер-ском толчке, у меня в одной руке пивас, а в другой стаканчик от кофе. Я у одногруппницы спиздил… ну, не прям спиздил, а попросил на самом деле, она еще посмотрела так…

Антон смеется, скручивая спину. Чуть задевает коленом парад пустых пивных бутылок на полу — едва слышный звеньк отдается музыкальным эхом.

— И я стою такой красивый, думаю, а как мне пивас открыть вообще? Чтобы ты понимал, там семинар уже идет минут двадцать как, а я в толчке пиво налить пытаюсь. И понимаю, что, ну, бляха, об толчок открывать спидораком жопы заболеешь, и остаются только ключи от общаги. Ты знаешь, как охуенно ключами от общаги пивас открывать?

— Реально нормально?

— Да щас, вообще нихуя. Я еще минут десять провозился. Зато сидел на семинаре как гений с пивом в кофейном стаканчике.

Антон смеется — серебром переливаются мелкие капли на кадыке. Коленка звенькает о стекло, отбрасывающее назад причудливую зеленую тень.

— А ты зубами не умеешь открывать что ли?

— Нет, конечно, я тебе кто, железный дровосек?

Антон пожимает плечами и улыбается заговорщически:

— Научить?

Когда Антон выуживает из-за спины еще живую бутылку, Диме кажется, что белые, фарфоровые Антоновы зубы, на которые он точно выкладывает кругленькую сумму каждый год, о крышку сломаются. Когда пиво с жалобным «пш-ш-ш» поддается, Дима на секунду замирает с немым «Охуеть», чтобы сразу же забрать бутылку — и, не заботясь о том, что вот так смешивать сродни самоубийству, запить вообще никем не приглашенную мысль.

Если бы это сделала девчонка, было бы секси.

Не-не-не. Ну нахуй.

— Кстати, к твоей истории…

Антон что-то рассказывает — что-то смешное и, как водится, алкогольное. Потому что они — собутыльники. С большой-большой натяжкой — друзья. Такое бывает — когда с человеком комфортно пить. Не переписываться, не на трезвую рассуждать о серьезных вещах, не, простигосподи, гулять в парках, говорить по телефону или плакаться в жилетку. Бухать — потому что совпадают вкусы, привычки и заводские настройки организмов по части алкоголя (хотя куда там — Дима уверен, что его разъебывает раза в три быстрее). Находить друг в друге заряд эндорфина раз в неделю. Ржать, рассказывать тупые истории и не касаться ничего важного. И расходиться как в море корабли. Диме так комфортно — Антону, он уверен, тоже. Дольше Антона выносить проблематично: потому что Дима уверен, что его обществом пользуются от скуки, потому что не может быть такого, чтобы Антону Дима был на полном серьезе интересен как человек, и потому что Антон — невозможный. Невыносимый — сейчас, будучи бухим, себе в этом легче признаться. Пиво зубами открывать — серьезно что ли? Никакая нервная система не выдержит.

Антон что-то рассказывает — вокруг него мутнеет и сужается пространство. Расплывается в неясную пелену и собирается обратно, когда Дима резко переводит взгляд на что-то еще. А потом — снова к Антону, как если бы он был эпицентром вселенной. Искорками вспыхивает в сознании смех, мозг медленно загружает голос — Дима смеется чему-то с опозданием в пару секунд и сразу же забывает, чему смеялся. Обхватывает руками собственное горящее лицо — и нет ничего, кроме Антона напротив, на котором только и фокусируется взгляд, оставляя вокруг космическую, лунно-серебристую темноту. И, совсем как в космосе, кажется, что дышать нечем, и голова вот-вот взорвется. Меркнет кухня — остается голос и смех, и взгляд проницательный, и ла… ла-фит-ник, и Антонова рука у лица.

Дима методичным, выверенным движением слизывает соль с тыльной стороны чужой теплой ладони. Махом опрокидывает поданную стопку. Морщится, жуя ломтик лимона прямо с кожурой.

М-да, знал бы кто, что все вот так закончится.

Антона скукоживает от лимона. Дима чувствует, как на зубах все еще скрипит крупная морская соль.

— За что мы пили вообще?

— За «бутылочку» же, — удивительно бодро отвечает Антон.— Я же только что рассказывал, как мы на первом курсе в нее играли.

— А-а-а, — весомо изрекает Дима. — Я, кстати, так и не понял ее прикола. Заметил вообще, что все игры из американских фильмов нацелены на то, чтобы со всеми пососаться? Ну типа «бутылочки» или «семь минут в шкафу»…

— В раю, — поправляет Антон.

— Ой, да однохуйственно. А русские игры — это типа… «кукушка», «русская рулетка» — не «пососись со всеми», а «убей себя и товарища не забудь»!

Антон прыскает.

— Менталитет?

— Пиздец, а не менталитет, я лучше в «бутылочку».

Антон подцепляет пустую бутылку с пола — благо, их предостаточно. Методично, аккуратно раскручивает на полу.

— Ага, угадай с одного раза, на кого покажет. Нас так много.

— Да, даже интересно, знаешь.

Они смеются — потому что это смешно. Потому что это бред, абсурдный и дурацкий — играть в бутылочку, когда вас в комнате всего двое.

— У нас «бутылочка» как российские выборы, — замечает Дима сквозь смех. Антон беззвучно мелко трясется, почти задыхаясь.

И они смеются — потому что, черт возьми, это смешно. По крайней мере, до тех пор, пока Дима, окончательно потеряв контуры кухни в глазах, не хватается за чужую блестящую шею. Просто так: потому что это тоже смешно. Сгорел сарай — гори и хата.

В общем, дело такое: губы у Антона сухие и тонкие, а язык — ядерно-спиртяжный и кисло-соленый. Это то, что Дима понимает (но надеется не запомнить). Голова кружится. Пошло все в пизду — и сам он, и Антон ебучий, и соль с чужой руки, и вообще.

Между их с Антоном коленями — сантиметров сорок, текила, рюмки, блюдце с лимоном, все еще крутящаяся бутылка. Наклоняться приходится прилично — в нынешнем состоянии Дима даже боится не удержать равновесие. Но это, впрочем, не так важно: лучше перетерпеть, потому что оторваться и сесть поудобнее — значит признать, что это (чем бы это, блядь, ни было) — происходит. И — еще хуже — упустить секунду, в которую Антон может начать это обсуждать. Нет-нет-нет. Никогда и ни за какие коврижки. Если придется обсуждать — лучше вообще не давать Антону заговорить. Просто… просто пошел нахуй, ладно?

Дима смеется в поцелуй — это смех висельника. Кусается почти случайно — хотя похуй, поделом. Антон судорожными смешками выдыхает воздух следом. Улыбается — это чувствуется, и тянет руки за Димин затылок. Перебирает пальцами пряди хвоста, упирается в позвонки на шее, кажется, уже немного под воротом футболки — короче, пиздец. Дима понятия не имеет, куда девать руки — ближе всего оказываются Антоновы колени. Бутылки звякают под костяшками.

Дима в ахуе — потому что в рожу ему до сих пор не дали. Даже наоборот: Антон смеется, не отрываясь, с волосами что-то делает, и целуется — какой, блядь, кошмар — классно. Надо было, конечно, отшатываться сразу, ржать, говорить что-то вроде «Ебать ты пидор» — только Дима первый полез, это так себе шутка. А теперь — поздно уже, дыхание мешается в душный, жаркий, спиртяжный филиал ада, Антонов язык острее лимона с солью, и не отвертишься. Дима старается не думать ни о чем вообще: потому что попытки понять, что и почему сейчас происходит, превращают мозги в кашу из пиздеца.

Пиздец, пиздец, пиздец — одно слово. Кромешный и беспросветный. Горячая Антонова рука по-хозяйски сжимает плечо сквозь футболку, и Дима (от ахуя, конечно) неосознанно вцепляется ногтями в чужое колено.

Ну все же ясно как белый день: у Антона давно не было секса, ему в прикол. У Димы — тоже давненько (если никогда считается за давно), поэтому все кристально понятно. Двое взрослых людей приняли осознанное решение сосаться по пьяни, чего же тут необычного? Выплеск лишних гормонов — то же самое, что бухать вместе раз в неделю, потому что это удобно и взаимно выгодно. Даже почти не по-гейски.

Господи, блядь, пошел нахуй, ебаный Антон.

Нихуя не «бутылочка» — «русская рулетка», убей себя и товарища не забудь. Пока Антоновы пальцы стягивают с волос несчастную резинку, Дима вслепую нашаривает на полу бутылку и с силой запускает волчком. Пускай крутится импровизированный барабан револьвера — пускай, сука, крутится.