Выход из кошмара.

Чон У проснулся в холодном поту от кошмара. Кошмары стали неотъемлемой частью его жизни, они преследуют его с момента заселения и пытаются погубить воспоминаниями.

Комната была окутана предрассветной серой дымкой, она была смутно знакомой, но что-то в ней не сходилось. Бледные стены покрыты плесенью и следами сырости.. с новыми крохотными дырами, будто кто-то намеренно следил за ним. Дверь, которую он помнил запертой, теперь была распахнутой. Ноутбук вновь открытый и включенный, заставка казалась чужой. Она пульсировала, словно живая, линии искажались, превращаясь в новые, ещё более пугающие образы. Из глубин общежития доносился приглушенный шум — сдавленный смех, невнятные обрывки разговоров, удары чем-то о стену, — но когда он напрягал слух, в попытках разобрать отдельные звуки, то наступала звенящая тишина.

Внезапно на него обрушилось дежавю, острое и болезненно, пронзающее его насквозь. Он словно застрял во временной петле, обречëнный проживать этот кошмар снова и снова. В потресканном зеркале мелькнул образ — чужой, с искажëнным лицом и впалыми щеками, с пластырями, что скрывали за собой раны, и тëмными, лихорадочно блестящими глазами. Он не осознавал, в какой момент стал таким.

Время в «Эдеме» было изменчивым, текучим, оно растягивалось и сжималось, поддавалось злобе психопатов, что прятались за стенами соседних комнат. Стены, казалось, дышали, их границы плыли и искажались, превращая коридоры в бесконечный лабиринт.

Он ощущает призрачное присутствие других. Ледяные прикосновения к коже, что обжигают и заставляют мурашки пробежаться следом, шëпот в тишине и едва уловимый металлический запах крови — всë вокруг кричало, что он не первый застрял в кошмаре. И не последний.

Он должен был выйти. Но где и куда ведëт выход из этого кошмара? Писатель стоит посреди мрачного коридора окружённый бесконечным рядом запертых дверей, которые казались одинаково жуткими, из щелей которых просачивается багровая акварель с привкусом металла. Он делает первый робкий шаг в глубь, следом второй. Ноги казались ватными, непослушными и волочить следом за собой было трудно. Внезапно, из-за угла появился Мунджо, его бледное лицо освещала безумная, хищная улыбка.

—Заблудился, Чон У? — Осторожно интересуется Мунджо, голос звучит ласково, но это лишь горький фальшь, которым он пытается скрыть сталь.

Парень хотел ответить, однако слова были клейкие, они прилипли к нëбу и не выходили наружу. Стены коридора, казалось, начали сдвигаться, удушая своей тяжестью.

—Не бойся, — успокаивает Сео, и плавно приближается к нему. — Ты уже вышел. Или, может быть, только входишь. Здесь нет никакой разницы.

Из глубин коридора донесся сухой, хриплый кашель. Из тени, словно призрак, вышел Сок Юн. Он не шëл, а скорее скользил, бесшумно. Его лицо было несвойственно белоснежным, словно его слепили из воска. Лишь некоторые грязные пятна крови были на лице. Пустой взгляд, лишённый всякой жизни. Он будто смотрел сквозь Чон У.

Паучьими пальцами держал деревянную ручку молотка. В тусклом свете ламп виднелись багровые следы, точно засохшая кровь. Он не сжимал молоток в своей хватке, лишь небрежно держал.

—Он ещё не готов. — Слова Сок Юна скрежат на зубах словно песок. Голос был хриплым, надтреснутым. Он будто ни к кому конкретному не обращался. Слова тяжело повисли в воздухе.

Мунджо отреагировал медленным кивком. В этом кивке не было ни энтузиазма, ни злобы, только холодное, бесстрастное согласие, что он не готов.

—Скоро. — прошептал Мунджо. — Очень скоро.

Сок Юн перевел взгляд на молоток в своей руке, и на его лице промелькнуло что-то, напоминающее удовлетворение. Холодное, безжалостное предвкушение.

—Уже не терпится, Сок Юн? — Широкая улыбка резрезает его лицо.

Он сжимает рукоять молотка сильнее и медленно кивает несколько раз. Его взгляд по-прежнему был прикован к грязному молотку. Это больше не тот глуповатый Сок Юн.

Стены сжимались, воздух становился все более разрежëнным. Чон У осознал, что выхода нет.

Он был там, куда его привели. И он останется здесь настолько долго, насколько им будет угодно.