Выбор без выбора.

Джисон был гомофобом. Эта ненависть не была его собственной — она передалась ему, как наследство, от родителей, которые выросли в обществе, где любое отклонение от «нормы» считалось чем-то постыдным, грязным и неправильным. Его мать, женщина с холодными, вечно поджатыми губами, морщилась при одном лишь упоминании однополых пар, а отец, грузный мужчина с громким, раскатистым голосом, не стесняясь в выражениях, называл таких людей «ошибкой природы», «позором» и «грязью, которую нужно выжигать калёным железом». Джисон, который с детства впитывал эти слова, как губка, вырос с чётким, непоколебимым убеждением, что быть геем — это неправильно, отвратительно и недостойно называться человеком. И он ненавидел. Он ненавидел всех, кого считал «гомотварью», как он сам их называл. Он издевался над ними, унижал, выставлял на посмешище, и ему это нравилось. Ему нравилось чувство власти, которое он испытывал, когда его жертвы плакали, когда они умоляли его остановиться, когда они боялись даже поднять на него глаза. Его компашка, такие же избалованные и жестокие парни, поддерживала его. Они вместе травили тех, кто не вписывался в их рамки. И самой главной их мишенью был Феликс.

Феликс был геем. Он никогда не скрывал этого, хотя и не кричал о своей ориентации на каждом углу. Он был тихим, спокойным и старался не привлекать к себе лишнего внимания. Но это не помогло. Джисон и его дружки нашли его, как только узнали, и с тех пор жизнь Феликса превратилась в ад. Они преследовали его везде: в университете, на улице, даже возле его подработки. Они обзывали его, кидали в него скомканные бумажки, толкали в коридорах, срывали с него рюкзак и вытряхивали его вещи на пол. Однажды они заперли его в туалете и не выпускали, пока он не начал плакать, срывая голос от отчаяния. Феликс, который и без того едва сводил концы с концами, с каждым днём чувствовал себя всё более сломленным. Его и без того шаткая уверенность в себе таяла, как снег под дождём. Он боялся ходить в университет, боялся выходить на улицу, боялся даже просто жить. Но он держался. Держался из последних сил, потому что у него не было другого выбора. Его родители отказались от него, когда узнали о его ориентации, и он остался совершенно один. Он работал по ночам в дешёвой забегаловке, а днём пытался учиться, чтобы хоть как-то выбиться из этой ямы. Но этого было недостаточно. Он голодал, считал каждую монету и всё равно не мог оплатить даже свою крошечную, убогую комнату.

Но у Джисона была тайна. Где-то глубоко внутри, под всей этой ненавистью, под всей этой показной жестокостью, зрело странное, пугающее его самого желание. Ему хотелось попробовать. Хотелось узнать, каково это — быть с мужчиной. Он ненавидел себя за эти мысли. Он пытался их подавить, заглушить, вытравить из себя. Но они возвращались снова и снова, особенно по ночам, когда он оставался один. И эти мысли, это запретное любопытство, были направлены именно на Феликса. Возможно, потому что тот был красивым — с этими своими большими, выразительными глазами и мягкими, почти девичьими чертами лица. Возможно, потому что он был беззащитным — слабым, сломленным, неспособным дать отпор. Возможно, потому что он был тем, кого Джисон мог контролировать. И эта мысль, что он может получить его, что тот будет вынужден подчиниться, заводила Джисона сильнее, чем он сам мог себе признаться.

Джисон знал о том, что у Феликса серьёзные проблемы с деньгами. Он подслушал однажды, как тот разговаривал по телефону с кем-то из дальних родственников, умоляя занять хотя бы немного денег, потому что у него не было даже на еду. Его голос был тихим, дрожащим, полным такого отчаяния, что Джисон, который в тот момент стоял за углом, невольно замер. Он слышал, как Феликс просил, как он унижался, как он говорил, что готов на всё, лишь бы ему помогли. И тогда в голове Джисона созрел план. Грязный, циничный, жестокий план, который был достоин его самого. Он подошёл к Феликсу после пар, когда тот собирал свои вещи в старый, потёртый рюкзак, из которого торчали потрёпанные учебники.

— Эй, Ликс, — окликнул он его с той самой наглой ухмылкой, от которой у Феликса каждый раз всё сжималось внутри. — Есть разговор.

Феликс, который уже привык к его издёвкам, даже не поднял головы. Он продолжал аккуратно, почти механически складывать свои вещи, стараясь не показывать, как сильно его трясёт.

— Чего тебе, Хан? — спросил он, не скрывая усталости. Его голос был тихим и безжизненным.

— Слушай сюда, — Джисон подошёл ближе и понизил голос, чтобы их никто не услышал. — Я знаю, что у тебя нет денег. Совсем. Ты же не думаешь, что я не заметил, как ты роешься в мусорке возле столовой?

Феликс, который побледнел от этих слов, наконец-то поднял на него глаза. В них был страх. Чистый, животный, ничем не прикрытый страх. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся.

— И что? — прошептал он, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Какое тебе дело?

— Самое прямое, — Джисон скрестил руки на груди и облокотился на парту, нависая над ним. — Я даю тебе выбор. Либо ты переезжаешь ко мне, на полное обеспечение, но взамен... — он наклонился ближе и прошептал ему на ухо, обжигая своим дыханием: — ...спишь со мной. Либо живёшь на улице и продолжаешь получать свои унижения. Только теперь их будет в два раза больше. И поверь мне, Ликс, я умею превращать жизнь в ад. Ты это уже почувствовал.

Феликс замер. Он не верил своим ушам. Он смотрел на Джисона, на его наглое, самодовольное лицо, на его холодные, жестокие глаза, и чувствовал, как его сердце падает в пропасть. Это был не выбор. Это был тупик. Он знал, что не сможет выжить на улице. Знал, что его жизнь и без того висит на волоске. И он знал, что Джисон не шутит. В его голосе, в его взгляде было столько уверенности, столько власти, что Феликс не сомневался: он сделает то, что обещает. И от этого становилось ещё страшнее.

— Ты... — прошептал он, и его голос сорвался. — Ты же меня ненавидишь...

— О, да, — Джисон рассмеялся, и этот смех, резкий и презрительный, резанул Феликса по ушам. — Ненавижу. Всю твою гомотварскую сущность ненавижу. Но это не мешает мне хотеть тебя. Ты красивый, Ликс. Очень красивый. Жаль только, что ты тратишь свою красоту на таких же, как ты. Ну что, каков твой ответ? У тебя есть время до вечера. Но учти: если ты откажешься, я сделаю так, что ни одна работа тебя не примет. И тогда ты точно окажешься на улице, где и сдохнешь, как бродячая собака.

Феликс, который чувствовал, как его горло сжимается от подступающих слёз, опустил глаза. Он не мог дать согласие. Не мог. Но и отказаться он не мог. Его жизнь, которая и без того была полна боли и унижений, сейчас грозила рухнуть окончательно. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем, у которого больше не осталось сил бороться. Он думал о том, что будет с ним, если он откажется. О голоде, о холоде, об этих бесконечных унижениях, которые станут ещё более жестокими. И о том, что, возможно, с Джисоном он хотя бы будет сыт и с крышей над головой. Это было отвратительно. Это было унизительно. Но это был единственный шанс выжить.

— Хорошо, — прошептал он наконец, и это слово, сорвавшееся с его губ, было самым горьким в его жизни. — Я согласен.

Джисон, услышав этот ответ, расплылся в довольной улыбке. Он смотрел на Феликса, на его опущенную голову, на его сжатые в кулаки руки, и чувствовал, как его переполняет чувство победы. Он получил то, что хотел. Получил. И теперь этот жалкий, сломленный парень будет принадлежать ему. Полностью. Без остатка. Эта мысль, одновременно отвратительная и возбуждающая, заставляла его сердце биться быстрее. Он наклонился к Феликсу и, схватив его за подбородок, заставил поднять голову.

— Вот и умница, — сказал он, глядя в его полные слёз глаза. — Собирай свои шмотки. Завтра переедешь. И запомни, Ликс: теперь ты принадлежишь мне. И если ты посмеешь хоть слово сказать против — я тебя уничтожу. Понял?

Феликс, который не мог вымолвить ни слова, лишь молча кивнул. Его жизнь только что была перечёркнута. И он не знал, сможет ли он когда-нибудь её вернуть.