Выбор Шоушэнка

Через несколько дней Коннор узнал ответ.

В тот день после работы он случайно увидел, как Брок и несколько человек собрались вместе и о чем-то тихо говорили. Он сделал вид, что просто проходит мимо, и краем глаза заметил у их ног несколько мешков, в которых что-то было. Брок и его компания не стали его избегать — Финн даже помахал ему рукой. Позже он еще несколько раз обращал на них внимание и постепенно сложил правду воедино.

Брок и его люди что-то проворачивали.

Они объединились с заключенными из каменоломни — или, может быть… это были их люди с самого начала. Несколько заключенных, работавших в каменоломне, каждый день после работы тайком прятали в одежде куски щебня и приносили их обратно. Камни были небольшие, под одеждой их не было видно, но день за днем накапливалось немало. Брок и его компания дробили этот щебень, растирали в пыль и подмешивали в строительный раствор, которым штукатурили стены и заполняли швы между кирпичами, незаметно — они, разумеется, умели делать это безупречно, так, что даже надзиратели не замечали. Толстый полицейский целыми днями сидел в тени дерева и ленился лишний раз взглянуть в их сторону.

Такая каменная пыль, конечно, не соответствовала строительным нормам — даже Коннор, неспециалист, понимал, что будет, если использовать такое для кладки стен.

Он примерно догадывался, что задумал Брок.

И тогда он нашел возможность остановить Брока:

— Я знаю, что ты делаешь.

Брок посмотрел на него, ничего не сказал, и на лице его не было ни малейшего выражения — даже тени удивления или растерянности.

Коннор понизил голос, стараясь, чтобы его тон звучал спокойно:

— Тебе осталось полгода до подачи на условно-досрочное. Я уже готовлю документы. Если ты спокойно продержишься эти полгода, шансы на УДО очень высоки. — Он смотрел Броку прямо в глаза и произнес по слогам: — Не делай глупостей, хорошо?

Брок помолчал немного, его взгляд медленно соскользнул с лица Коннора, устремился куда-то вдаль — на безразлично бродящих по двору заключенных, — потом вернулся к Коннору, и только тогда он заговорил:

— Ты веришь в это? В судебную систему?

Коннор на мгновение опешил.

Брок смотрел на него, и в глазах его не было ни гнева, ни горечи — уголок рта дернулся, растянувшись в едва заметную дугу, даже не улыбку, а скорее гримасу взрослого, у которого кончилось терпение слушать, как ребенок читает ему свое первое стихотворение.

— Я не верю.

Сказал он.

Коннор колебался.

Рассказать об этом Хэнку?

Их с Хэнком отношения было трудно назвать определенно. С натяжкой их можно было бы назвать "сотрудничеством" — он платил телом за доступ к архивам, Хэнк пускал его в архивную комнату. После того как начальник Андерсон получал свое удовлетворение, ему позволялось просматривать те дела, конечно, времени на это ему отводилось немного, ведь ему все-таки нужно было работать — разбирать, упаковывать, расставлять, стоя на лестнице, вытирать многолетнюю пыль с верхних полок шкафов…

Пока он работал, Хэнк лениво сидел внизу на диване и пил, иногда даже не удосуживаясь застегнуть штаны, и называл это "надзором", но ни за что не помогал ему — даже если у Коннора от слабости не было сил подняться по лестнице. Он даже не давал Коннору времени привести себя в порядок после того, как в него изливалось семя, — Коннор подозревал, что это было нарочно; извращенное удовольствие начальника Андерсона, вероятно, состояло в том, чтобы смотреть, как он работает с задницей, полной спермы.

Но по крайней мере Хэнк не издевался над ним — в хорошем настроении он даже отпускал в его адрес колкости, высмеивая то, что он тратит время впустую, копаясь в бесполезных бумажках, а потом снисходительно указывал, с какого момента начинать поиски. Конечно, такие указания тоже не были бесплатными — за них приходилось платить иначе: садиться сверху и двигаться самому или глотать какие-нибудь мелкие штучки.

Коннор видел, что Хэнк к нему неравнодушен. Он не знал, относился ли Хэнк так же к другим — к тому тихому мальчику или к прежним таким же новичкам, как он сам, в Шоушенке, — об этом ему пока не хотелось думать, — но он знал, что по крайней мере сейчас Хэнк его хотел: его молодое тело, способное выдержать насильственную разрядку, и его покорность — примерно как хозяин любит собаку, которая наконец согласилась есть конфеты с его ладони. Ему нужно было пользоваться моментом, пока Хэнк не устал от него, чтобы найти то, что ему нужно.

Но он не был уверен в отношении Хэнка к другим. Если он донесет о деле Брока, что сделает Хэнк? Начнет расследование, доложит наверх, и тогда УДО Брока окончательно накроется. Броку осталось полгода, и Коннор не хотел его губить.

Но скрыть? Не говоря уже о том, как долго это можно утаивать, — сам план Брока и его компании, если он был таким, как предполагал Коннор, разве мог осуществиться? Это ведь Шоушенк…

Однако, прежде чем он успел все обдумать, одно событие нарушило все планы.

В тот день во второй половине дня начальник тюрьмы внезапно вернулся.

Этот лицемер в последнее время отсутствовал в Шоушенке — говорят, все ездил наверх по делам о повышении. Но сегодня он появился без всякого предупреждения — в костюме, с начищенными до блеска ботинками, в сопровождении нескольких надзирателей, в блоке камер, где прошел с обыском каждую камеру.

Подобные внезапные обыски без предупреждения случались и раньше, но тогда их возглавлял Хэнк, и камеру Коннора неизменно не трогали.

Однако сегодня его перевернули вверх дном.

Как и у всех: матрас поднят, одеяло брошено на пол, подушка вспорота и вытряхнута, каждый угол обыскан. Заключенные стояли в коридоре, глядя, как их вещи разбрасывают повсюду, никто не смел издать ни звука. Коннор, как и они, стоял у двери, тупо опустив глаза, слушая, как роются в его вещах, с бесстрастным лицом.

Но в душе у него все дрожало.

Те зацепки — те, что он с таким трудом нашел и записал в архиве, — их, конечно, здесь не было. С первого же раза, как он побывал в архиве, он поумнел и перенес все важные вещи к Хэнку. Территория Андерсона, разумеется, была самым безопасным местом. Когда он предложил это Хэнку, он думал, что господин начальник высмеет его за наивность, но Хэнк согласился — правда, за это пришлось "заплатить" немалую цену.

Так что те люди рылись-рылись и нашли только его альбом для набросков. Папка была вытащена из-под подушки и с грохотом брошена на пол, листы разлетелись. Взгляд начальника тюрьмы упал на эти бумаги и задержался на секунду. Рисунки были лаконичны по линиям, но очень точны в передаче выражения. На одном был изображен Хэнк — сидящий на перилах, с бутылкой в руке, полупьяный, с прищуренными глазами.

Начальник тюрьмы наклонился, поднял его, посмотрел на рисунок секунду, потом поднял голову и взглянул на Коннора.

Взгляд был коротким, невозможно было понять, что в нем было, — затем он бросил рисунок обратно на пол и ушел.

Хэнк, следовавший за ним, был мрачен. Его взгляд скользнул по разбросанным на полу страницам, остановился на лице Коннора — тоже лишь на мгновение, — и он ушкл вслед за начальником.

Коннор стоял на месте, глядя, как их спины исчезают в конце коридора.

В ту ночь Коннор не спал.

На следующий день они с Хэнком встретились как обычно в архиве.

После того как дверь закрылась, Хэнк прижал его к архивному шкафу — грубее, чем когда-либо. Коннор стиснул зубы и терпел, чувствуя, как удары за ударами почти разрывают его на части. Сегодняшний Хэнк был не в себе… нет, очень не в себе. Он был слишком жесток, такой грубости не было уже давно, словно он хотел что-то выплеснуть.

Коннор не знал, из-за чего — вчерашний обыск? Из-за того, что начальник тюрьмы увидел тот рисунок? Или из-за чего-то еще?

Он не мог спросить, не мог вымолвить, и только когда совсем не стало сил, тихо попросил Хэнка замедлиться. Хэнк не ответил и не замедлился, он имел его сзади, не говоря ни слова, только тяжелое дыхание вырывалось ему в затылок. Руки сжимали его талию с такой силой, что почти оставляли синяки. Толчок, еще толчок, и еще — яростнее, чем когда-либо.

Пальцы Коннора судорожно вцепились в край архивного шкафа, чтобы не закричать.

Сколько прошло времени, неизвестно, но наконец Хэнк излился в него. Когда горячая жидкость хлынула внутрь, Коннор обмяк, почти не держался на ногах, мог только опереться на шкаф, тяжело дыша, весь в поту.

Хэнк не сразу вышел, он замер внутри Коннора, тяжело дыша, прошло несколько секунд, прежде чем он медленно вышел.

Коннор, держась за шкаф, медленно повернулся и прислонился к нему спиной. Ноги еще дрожали, из тела вытекало то, что оставил внутри Хэнк, липкое стекало по внутренней стороне бедра. Но ему было не до этого — он только поднял глаза и посмотрел на Хэнка.

Хэнк стоял перед ним, опустив голову и застегивая штаны, на лице не было никакого выражения.

Но Коннор все равно чувствовал, что что-то не так.

Сегодняшний Хэнк казался мрачнее, молчаливее, чем когда-либо, — словно что-то давило ему на сердце.

— Что случилось?

Коннор прислонился к шкафу, тяжело дыша, голос был хриплым, почти беззвучным.

Хэнк на мгновение замер, потом протянул руку, притянул Коннора к себе, обнял, подбородком уткнулся в лоб молодого человека, рука медленно заскользила по вспотевшей спине Коннора — очень медленно, подушечки пальцев скользили по коже с каким-то невыразимым смыслом — не похоть и не утешение, просто чистое, молчаливое прикосновение и подтверждение каждой пяди.

Коннор прижался к нему, еще тяжело дыша, остаточная дрожь тела не прошла, внизу саднило, в животе тянуло, но присутствие этой руки было слишком ощутимым, чтобы его игнорировать.

Однако эта короткая нежность длилась всего несколько секунд, прежде чем Хэнк тихо сказал:

— Свяжись с Амандой, уходи из Шоушенка как можно скорее.

Тело Коннора застыло.

Хэнк продолжил: начальник тюрьмы раньше никогда лично не занимался обысками, в предыдущие разы, пока он был здесь, Коннора не трогали. Но сейчас все иначе. Начальник тюрьмы лично пришел в камеру Коннора — этого даже Хэнк не ожидал. Он сказал, что Шоушенк больше не безопасен, Коннора, вероятно, уже взяли на заметку, нужно немедленно уходить.

Коннор помолчал. Вообще-то, все, что можно было найти в Шоушенке, он уже почти собрал. Из тех дел, запертых в архиве, удалось выудить лишь столько информации, и этого было недостаточно, чтобы понять всю картину, но сколько ни копайся, больше ценного все равно не извлечешь.

Он вообще-то мог уйти в любой момент и должен был уйти — покинуть это проклятое место, вернуться во внешний мир и продолжить искать по тем зацепкам, что еще остались.

Но он не ушел.

Он не знал, почему остался.

Ведь каждая "сделка" с Хэнком была пыткой — грубое обращение, словесные унижения, потом боль во всем теле и жалкий вид. Он должен был ненавидеть, должен был избегать, должен был при первой возможности бежать без оглядки.

Но он ни разу не убежал.

Он даже все еще добровольно, снова и снова сгибался перед Хэнком.

— А ты? — Коннор приоткрыл глаза и заговорил, голос был немного хриплым. — Почему ты не уходишь из Шоушенка?

Рука, все еще гладившая его, на секунду остановилась, и тут же Хэнк холодно усмехнулся.

— Не лезь не в свое дело.

Голос его похолодел, выражение лица тоже, и краткая нежность только что словно никогда не существовала.

— Уйти из Шоушенка? Куда? Как ты думаешь, куда мне идти? — Тон Андерсона тоже был холодным и безразличным. — Я не хочу возвращаться в полицию, не хочу снова возиться с этими бесконечными делами. Я просто хочу спиться здесь, вот и все.

Коннор смотрел на него, в груди было тесно, и он чувствовал, как что-то поднимается к горлу.

— Ты не такой человек.

Он услышал, как сам заговорил, — черт, голос прозвучал тверже, чем он ожидал.

Он схватил Хэнка за одежду, не обращая внимания на боль в теле:

— Я видел твои записи.

Брови Хэнка нахмурились.

— Тот блокнот, что ты оставил в ящике, и те зацепки, на которые ты мне указывал, — ты давно все выяснил. Ты не безразличен, ты никогда не был безразличен. Те дела, те люди — ты все это расследовал, правда? Ты хороший полицейский, иначе ты бы не…

— Что ты знаешь?

Голос Хэнка резко оборвал его.

Он грубо оттолкнул Коннора, толчок был сильным, молодой человек отшатнулся назад и ударился о архивный шкаф.

— Что ты знаешь? — повторил он, голос был низким, но в уголках рта появилась насмешливая улыбка.

Но Коннор не отступил, он встретил взгляд Хэнка и произнёс по слогам:

— Я знаю о тебе все. Я знаю тебя со школы, Хэнк. Нет, не знаю — я… восхищался. Тогда ты пришел как инструктор, на стрельбище, все смотрели на тебя, и я тоже смотрел. Ты сказал нам: "Оружие — это последний выбор, но когда ты должен его поднять, рука должна быть твердой, потому что ты защищаешь тех, кто стоит за тобой и не умеет стрелять". Ты сказал, что любишь быть полицейским: "Быть полицейским — не для того, чтобы ловить плохих, а для того, чтобы хорошие перестали бояться"… Я хотел стать таким, как ты. Потом я услышал, что ты ушел из полиции. В академии я расспрашивал о твоем деле, искал людей, хотел понять, почему ты стал таким, ты…

— Замолчи!

Хэнк смотрел на него, выражение лица становилось все сложнее, и если бы Коннор сказал еще хоть слово, он, вероятно, не отказал бы себе в удовольствии снять с пояса плеть, выпороть его, а потом вставить ему в рот, чтобы он больше не мог произнести ни звука.

Но Коннор не замолчал, он сказал:

— Дело Коула — это не твоя вина.

Это имя, как пуля, точно поразило сердце Хэнка Андерсона.

Лицо Хэнка окончательно помрачнело.

— Ты, черт возьми, помолчи.

Голос его был низким, но звучал так, будто он выдавливал слова сквозь стиснутые зубы:

— Что ты понимаешь во мне?

Коннор открыл рот, не успел заговорить, как был прерван.

— Думаешь, ты меня хорошо знаешь? — Хэнк шагнул ближе, смотрел на него сверху вниз, уголок рта сложился в презрительную дугу. — На основании того, что ты вынюхал у других? На основании того, что прочитал тот дурацкий блокнот? Или ты считаешь себя спасителем?

— Хватит строить обо мне догадки, основанные на твоем самомнении.

— Я вовсе не хочу тебе помогать. Я помогаю тебе, потому что хочу тебя трахать. Вот и все, не льсти себе.

Коннор стоял там, бледный, не в силах вымолвить ни слова. Прошло много времени — может, на самом деле всего несколько секунд — прежде чем он опустил голову и медленно начал собирать одежду с пола.

Хэнк отступил на два шага, прислонился к другому ряду железных шкафов и больше не смотрел на него. В архиве строго запрещалось курить, но сейчас он очень жалел, что не прихватил с собой сигарет.

Коннор оделся и направился к двери. Проходя мимо Хэнка, он не остановился, не поднял головы, ничего.

С того дня Хэнк прекратил работу Коннора в архиве, и Коннор вернулся в прачечную.

Дверь архива для него закрылась.

Хэнк больше не искал его, и те "сделки" больше не повторялись. Коннор по-прежнему видел Хэнка на ежедневных перекличках, но взгляд Хэнка лишь скользил по нему, как по незнакомцу.

Позже Коннор увидел того мальчика.

Тот был новеньким, совсем юным, моложе Коннора на несколько лет, блондин, худой, с несколькими веснушками на носу, на лице всегда было осторожное заискивание и тщательно скрываемый страх. Во время прогулки Хэнк прошел мимо Коннора, обнимая мальчика за плечи, — рука лежала на плече юноши, жест был до неприличия близким.

Коннор стоял там, не в силах понять, что чувствует.

Он вспомнил те послеобеденные часы в архиве, когда солнце косо падало из окна, а Хэнк прижимал его к дивану, к стене, к тем высоким железным шкафам — иногда ему казалось, что его вот-вот сломают. Но иногда, после страсти, грубая ладонь медленно поглаживала красные следы на его талии — с нежностью, которую, вероятно, сам Хэнк не осознавал. Коннор лежал в объятиях старшего, чувствуя тепло этой руки, и иногда думал: если бы время остановилось здесь. Не нужно слов, не нужно думать о делах, зацепках, серых стенах Шоушенка — просто быть здесь, и пусть эта рука медленно гладит его.

Сейчас, вспоминая, он уже не мог с уверенностью сказать, было ли это все лишь его иллюзией, не был ли он слишком жадным, выцарапывая из этих грубых щелей крохи нежности и сжимая их в кулаке, как что-то драгоценное. Может, Хэнк был прав: он помогал ему только потому, что хотел его, а одна ночь в этом месте — всего лишь тепло одной сигареты.

Но он все равно думал: а если это не иллюзия? Если он любит Хэнка, а Хэнк тоже… Коннор закрыл глаза и прогнал эту мысль из головы.

Он больше не мог об этом думать.

На самом деле Хэнк не спал с тем мальчиком.

После этого он по-прежнему каждый день сидел на перилах крыши, пил глоток за глотком и смотрел на Коннора, сидящего у края плаца.

Он знал.

Он всегда знал о его чувствах. Те взгляды, те осторожные приближения, покорность в архиве, никогда не отвергавшая его… Он знал, что это не просто сделка.

Но он не мог этого вынести. Кто он такой? Пьяница, грубиян, отброс, сгнивший в Шоушенке. Его руки в чужой крови, тело пропитано алкоголем, его душа давно сгнила. А Коннор — тот еще такой молодой, чистый, у него впереди целая жизнь. Они из разных миров, всегда были.

Он на самом деле не хотел причинять Коннору боль. В первый раз в карцере он просто хотел заглянуть — у мальчика был сильный жар, он лежал на полу и дрожал. Он обнял горячее тело, влил ему лекарство, должен был развернуться и уйти, но не ушел. Он сам не знал, что с ним, пальцы словно обрели собственную волю и скользнули вниз, коснулись мальчика.

Всего один раз. Он сказал себе, что просто "помог", под действием лекарств застой вреден. Он знал, что это отговорка, но все равно.

А потом все пошло-поехало.

Коннор пришел к нему, сказал, что хочет попасть в архив, хочет искать зацепки, готов заплатить любую цену. Хэнк знал, о чем говорит этот паренек, знал, что это значит. Он должен был отказать, унизить его и выгнать, держаться подальше. Но не смог. Юноша стоял перед ним, одна прядь волос упала на лицо, губы пересохли и потрескались, эти янтарные глаза смотрели на него… и он не смог произнести ни слова отказа.

Он хотел увидеть, как эта прядь падает ему на живот, хотел увидеть, каким станет цвет этих губ, когда их увлажнят, и больше…

Он убедил себя, что это просто сделка.

Коннор хочет материалы, он хочет тело Коннора — честно и справедливо, никто никому не должен. Так думать было легче. Но каждый раз после конца, когда он обнимал Коннора, его тело слегка дрожало, дыхание постепенно выравнивалось — в такие моменты он не мог себя обмануть. Он хотел не только это молодое тело, он хотел всего человека: кончики пальцев, держащие карандаш, нахмуренные брови в раздумьях, и свет в глазах, когда тот смотрел на него.

Он хотел, чтобы Коннор был рядом, и хотел, чтобы с ним все было хорошо, чтобы он жил — свободно, ярко.

Поэтому Коннор должен уйти.

Шоушенк слишком опасен, начальник тюрьмы уже положил на него глаз, если он не уйдет, то действительно не сможет уйти. Коннор не знал, по чему он ходит, но Хэнк знал: это канат над пропастью, и прежде чем тот оборвется, нужно заставить Коннора уйти — покинуть Шоушенк, покинуть эту пожирающую людей тюрьму, забыть все здесь, забыть те ночи и послеобеденные часы в архиве… забыть Хэнка Андерсона.

Вернуться в свой мир.

Вернуться под солнце, в университет или в полицию, туда, где ему действительно место, встретить того, кто полюбит его по-настоящему — не эти искаженные и унизительные отношения, а настоящую любовь. Жить хорошо, жениться, родить детей, состариться, делать все, что должен.

А не гнить вместе с ним в этой тьме.

Поэтому он должен заставить Коннора разочароваться, вырвать из груди юноши это трепещущее искреннее сердце и незрелую любовь, разорвать их на куски, а обрывки бросить ему в лицо, высмеять его нагой и жалкий вид, сказать, что все эти связи ничего не значили, что в тех взглядах не было ничего, заставить Коннора возненавидеть его, презирать, окончательно потерять веру.

Только так Коннор уйдет.

Уйдет, не оглядываясь.

Ранним утром в Шоушенк въехала еще одна полицейская машина.

Серая тюремная машина проехала через ворота и остановилась в зоне приема. Двери открылись, новая партия заключенных вышла гуськом, босиком, в кандалах, под окрики надзирателей выстроилась в колонну. Они опустили головы, на лицах было то самое оцепенение и растерянность, которые Коннор слишком хорошо знал.

Коннор как раз шел через плац, направляясь отправить письмо — письмо своему "брату". После этого письма, возможно, уже скоро его "переведут в другую тюрьму".

Проходя мимо зоны приема, он не собирался подходить, просто скользнул взглядом по колонне новых заключенных — но на одном человеке его шаг замер.

Это был мужчина средних лет, около пятидесяти, с типичной мексиканской внешностью, высокий, с широкими плечами, льняные волосы коротко стрижены, на лице почти нет морщин, но есть несколько не очень заметных шрамов и один мутный, неподвижный глаз — протез. Он, как и другие заключенные, был в кандалах и медленно двигался в строю, но держался иначе — с поднятой головой, смотрел на высокие стены Шоушенка, на серые здания, и уголок его рта даже слегка приподнялся, словно он смотрел на что-то забавное.

Потом он повернул голову и через весь плац, через всех этих заключенных и надзирателей, его взгляд точно остановился на Конноре.

Он оскалился и подарил Коннору улыбку.

Коннор стоял на месте, больше не двигался, письмо в руке он сжал, потом снова спрятал в карман.

Наступила ночь.

После отбоя темнота, как обычно, затопила блок камер. Старые заключенные снова начали свой ежевечерний ритуал — повисли на перилах и принялись обсуждать новеньких самыми грязными словами, гадая, кого сегодня "вызовут" первым, чья задница пострадает.

Коннор лежал на койке, слушая эти голоса, но в голове у него была та дневная улыбка. Взгляд того человека, когда он смотрел на него, вызывал у Коннора какое-то неприятное чувство во всем теле.

Вскоре, как обычно, железная дверь открылась, послышались шаги, но на этот раз это был не тот хромающий надзиратель — шаги были тяжелыми, быстрыми, и не одни.

Все разговоры мгновенно стихли, затем беспорядочные шаги поднялись по лестнице, направились прямо к какой-то камере, ключ вошел в замок, щелкнул, дверь камеры распахнулась.

— Выходи!

Это был голос Хэнка, с леденящей яростью.

Коннор резко сел, схватился за перила и посмотрел в ту сторону.

Несколько надзирателей ворвались в ту камеру — камеру того мексиканца. Через несколько секунд высокую фигуру грубо выволокли, Андерсон прижал его к стене коридора, дубинка посыпалась градом — по лицу, по животу, по ребрам…

Тот не сопротивлялся, не боролся, даже не издавал звуков. Он просто прислонился к стене, позволяя ударам сыпаться, как мешок без чувств.

— Черт…

Сквозь зубы выдавил Хэнк и снова ударил кулаком в лицо.

Кровь брызнула на стену, лицо того уже распухло, уголок рта лопнул, из носа кровь залила все лицо. Он сполз по стене вниз, Хэнк схватил его за шиворот и поднял, продолжая бить.

В окрестных камерах стояла необычайная тишина, большинство заключенных сжались за перилами, боясь дышать, лишь несколько человек тихо гадали, чем этот новичок разозлил Андерсона и доживет ли он до утра.

Коннор вцепился в перила, растерянно вглядываясь в ту сторону.

В тусклом свете, сквозь промежутки между сапогами надзирателей, он увидел лицо того мексиканца — оно уже было изуродовано до неузнаваемости, кровь стекала со лба, заливая один глаз, но уголок его рта кривился.

Он улыбался.

Хэнк, очевидно, тоже это увидел, лицо его стало ещемрачнее, он поднял ногу и с силой ударил. Раз, два… тело того ударилось о стену и скорчилось.

— Увести.

Двое надзирателей подошли, подхватили окровавленного человека и потащили вниз по лестнице в сторону медпункта. Хэнк стоял на месте, тяжело дыша, посмотрел на свой окровавленный кулак и повернулся, чтобы уйти, не оглянувшись ни разу.