Выбор Шоушэнка

В конце концов, Коннор получил эти документы.

Они лежали на столе в архивной комнате, разложенные перед ним — пожелтевшие страницы, испещренные мелким почерком, с красными печатями в местах для подписей… То, что он искал полгода, сейчас было прямо перед ним.

Но он не мог разглядеть их.

Потому что Хэнк трахал его сзади, и каждый толчок швырял его тело вперед, строчки в глазах бешено дергались, превращаясь в размытые пятна. Ему приходилось изо всех сил цепляться за край стола, чтобы удержаться на ногах.

Хэнк был слишком силен. Его рука давила на затылок Коннора, пригвождая его к месту, и каждый толчок доставал до самого предела, словно Хэнк хотел проткнуть его насквозь. Ноги Коннора дрожали, колени подкашивались, несколько раз он почти падал на пол, но Хэнк подхватывал его, ставил обратно и продолжал вбиваться. Его ноги были вынужденно раздвинуты, и по внутренней стороне бедер стекала сперма, смешанная с розоватой слизью, оставляя грязные мокрые следы.

Это был уже второй раз — полчаса назад Хэнк уже отымел его один раз, прижав к архивному шкафу, и кончил в него обильно и глубоко.

Коннор никогда ни с кем не спал и понятия не имел, что это может быть настолько больно. Хэнк не слишком утруждал себя подготовкой — налил холодной смазки ему в задницу (наверное, чтобы трахать было удобнее), пальцами пошарил там пару секунд и заменил их на другое. Слишком толстое, оно просто не входило, но он вдавливал его силой, вдавливал так, что Коннору казалось, будто его разрывают пополам. В тот момент, когда оно вошло полностью, у него потемнело в глазах, и прежде чем он успел привыкнуть, эта штука уже нетерпеливо задвигалась внутри, каждый раз доставая до самого дна. Коннору казалось, что внутренности ему сейчас разворотит этим подобием дубинки, и холодный пот выступил по всему телу.

Но он не просил пощады.

Он знал, что просить бесполезно.

За полгода в Шоушенке он повидал слишком многое. Слезы только распаляли, мольбы вызывали лишь больше жестокости.

В этой тюрьме не было сострадания. И у Хэнка Андерсона его не было тем более.

Коннор знал, чего тот ждет. Этот тиран, должно быть, давно ждал его добровольной покорности — ждал, когда он сам придет, когда наконец попросит. И вот дождался. Теперь он вкусит свой трофей с видом завоевателя, выплеснет в его тело всю свою долго копившуюся ярость.

Но было слишком глубоко.

Коннор стоял, опираясь руками на стол в архивной комнате, и его тело толчками бросало вперед. Край дубового стола впивался в тазовые кости, оставляя синяки, но он уже не обращал на это внимания. Он стискивал зубы, прятал лицо в руках, не давая себе издать ни звука. Каждый раз, когда член входил в него, казалось, что все внутренности смещаются с места. Слишком толстый, слишком длинный, слишком глубокий — настолько, что он почти чувствовал, где именно он находится у него внутри.

Выносливость Хэнка была пугающей.

Коннор уже не помнил, сколько они этим занимались. Его задница постоянно ощущала внутри толстый член начальника, и он будто был нанизан на него, покачиваясь в такт толчкам. Ноги дрожали, поясница ослабела, руки, опиравшиеся на стол, тоже тряслись. Несколько раз ему казалось, что он вот-вот не выдержит. В какой-то момент в голове промелькнула смутная мысль: Хэнк ведь совсем недавно был с тем молодым парнем-шлюхой, почему же он все еще…

— О чем ты думаешь?

Сквозь тяжелое дыхание за спиной прозвучал вопрос Хэнка. Очевидно, его отстраненность крайне не понравилась начальнику.

Коннор не ответил. Он не мог ответить. В голове уже все плыло, он не мог придумать, что сказать, но это молчание, похоже, еще больше разозлило Хэнка. Руки, державшие его за талию, резко сжались, почти впиваясь в его тело, и член вошел еще глубже и жестче. Бедра мужчины тяжело ударились о его зад.

— Все еще думаешь о своем деле?

Голос Хэнка был прямо у его уха — злой, с хрипом. Тяжелое, большое тело навалилось сверху, грудь прижалась к спине Коннора, накрывая его целиком. Жар и влажный, острый запах мужчины окутали его.

— Ты вообще понимаешь, кто ты такой? Думаешь, ты можешь спасти мир? Хочешь получить зацепки в Шоушенке, ха… И ты собираешься сделать это своей дурацкой мордой и смехотворным голосом?

Член снова вошел, тяжело ударив, так глубоко, что у Коннора потемнело в глазах.

— Или, может быть… — голос Хэнка становился все тише, но движения — все жестче, каждое слово будто выдавливалось сквозь зубы, — ты с самого начала был готов, чтобы тебя отымели во все дыры? Готов отдать каждую свою дырку за эти никчемные зацепки?

— Мм-м-м…

Коннор больше не выдержал, из горла вырвался сломленный стон — те звуки, которые он так отчаянно сдерживал, наконец прорвались наружу.

Он не знал, что ответить на эти язвительные вопросы Хэнка, не знал, как объяснить, почему он делает такой выбор. О документах, кодовых именах и том погибшем заключенном он не мог говорить — и не мог объяснить.

Он до сих пор не понимал, откуда Хэнк узнал, кто он такой. Ведь процедура поступления и документы были оформлены достаточно правдоподобно. Но теперь он догадывался: то, что он относительно невредимым сидел в Шоушенке и мог продвигаться по следу, во многом было заслугой Хэнка, который его защищал.

Но он решительно не понимал Хэнка. Не понимал, зачем тот это делает — защищает его, но при этом так с ним обращается. Тот, кем он когда-то восхищался, сейчас самыми злыми словами унижал его и самым грубым образом насиловал.

Хэнк был прав — он не был наивным.

В тот день, когда он пришел в Шоушенк, он знал, с чем столкнется. Его могли избить, изнасиловать, трахнуть до полусмерти, могли даже убить. Но он понимал, что должен продолжать расследование, должен любой ценой найти зацепки по тому делу. И цена включала время, свободу, достоинство — включала его самого. Когда он решил войти в Шоушенк, он уже был готов вынести все.

Поэтому, когда Хэнк выдвинул то требование, он не колебался. И даже ощутил смутное, тайное облегчение...

По крайней мере, это Хэнк.

Если уж Хэнк Андерсон…

…

Но в тот день он все-таки потерял сознание от истощения. Сколько прошло времени, он не знал. Очнулся он от боли во всем теле.

За окном уже стемнело. Хэнк сидел на диване, давно одетый, даже ремень с кобурой застегнут. В руке — бутылка, он откинулся на спинку дивана и смотрел на Коннора.

— Очнулся.

Увидев, что тот пришел в себя, начальник Андерсон приподнял подбородок и кивнул на пол. Коннор проследил за его взглядом и увидел свою тюремную робу, скомканную и брошенную на полу.

Он понял, что имеет в виду Хэнк. Он поднял комок одежды и стал одеваться, вещь за вещью. Каждое движение отдавалось болью в какой-то части тела, но он не поднимал головы и не смотрел на Хэнка — просто молча одевался.

Потом встал и пошел к двери.

Хэнк хотел, чтобы он в такое время шел обратно один.

…

Ужин давно закончился, приближался отбой. Все заключенные уже вернулись в камеры. Это означало, что сейчас, хромая, он пойдет обратно, и все увидят его разорванную одежду, следы по всему телу и тот запах, который от него исходил.

Любой, кто пробыл в этой тюрьме хоть немного, с первого взгляда понял бы, что произошло, и кто именно его отымел.

Хэнк, конечно, сделал это нарочно — чтобы унизить его, чтобы он осознал вес цены. И он не мог ослушаться. Он мог только идти — тяжело, шаг за шагом.

Коридор был длинным. За решетками на него уже уставились глаза.

После короткой тишины кто-то присвистнул, потом раздался смех — гнусный, похабный, ничем не прикрытый. Кто-то вцепился в прутья, даже прижался лицом к решетке, извиваясь, нарочито издавая похотливые стоны и громко гадая, сколько раз его отымели.

Но были и молчащие.

Те заключённые, которым Коннор помог, в основном молчали. Они просто стояли за решеткой и смотрели на Коннора. Во взглядах была жалость — все знали, каково это — навлечь на себя гнев начальника Андерсона.

— Коннор… — Финн тряхнул решетку и тихо окликнул. — Ты в порядке?

Коннор поднял глаза, взглянул на него. У него действительно не было сил ответить. Он лишь покачал головой — или это движение даже не было покачиванием, просто легкое колыхание.

Вернувшись в свою камеру, Коннор почти рухнул на койку. Низ болел, вероятно, там были разрывы. Липкое ощущение внутри тоже мучило — то, что Хэнк оставил в нем, не было вычищено. С каждым вдохом, каждым малейшим движением оно напоминало о том, что только что произошло.

Он лежал на боку, свернувшись, не двигаясь — да и не мог двигаться.

В коридоре еще горел свет, но темнота будто затапливала его взгляд. Из соседней камеры доносились звуки, где-то вдали кто-то тихо переговаривался. Он уже не различал.

…

Ночью у него началась лихорадка. Лоб пылал, губы пересохли и потрескались, дыхание стало частым и поверхностным, сознание постепенно мутнело. Он не понимал, спит он или в бреду. Перед глазами начали появляться картины — выцветшие, старые, будто вытащенные откуда-то из самых глубин. Темный подвал, запах сырости и плесени, консервные банки и сыр в углу. Потом — рука. Женская рука, бледная, неподвижно вытянутая.

Кровь.

Кровь повсюду.

— Нет…

Коннор дернулся в темноте, изо рта вырвался невнятный звук.

— Мама… не надо…

Он свернулся еще плотнее, руки судорожно вцепились в одеяло. На пылающем лице смешались слезы — неизвестно когда потекшие, — размазанные по щекам. Губы продолжали двигаться, издавая обрывки звуков, неразборчивые.

Звук был негромким, но его все же услышали. Финн в соседней камере резко сел, подполз к стене и приглушенно позвал:

— Коннор!

Ответа не было. Тогда парень схватился за прутья и изо всех сил затряс решетку.

— Помогите! Кто-нибудь! Человеку плохо! Нужно в медпункт!

Никто не отозвался.

В комнате дежурного надзирателя было темно. Время близилось к утру, ночной надзиратель, вероятно, выпил и спал крепким сном, не слыша происходящего.

Финн тряс решетку еще сильнее, кричал все громче. В соседних камерах кто-то проснулся, сонно выругался и перевернулся на другой бок. Но вскоре проснулись и другие — те, кому Коннор помог: кому-то написал письмо, кому-то дал надежду. Один за другим они поднимались, хватались за прутья и присоединялись к нарастающему шуму.

Слишком громкий звук наконец разбудил ночного надзирателя. Этот тип недавно попал в Шоушенк — быстро научился вымогать деньги, но был труслив, как мышь. Вырванный из сна, он первым делом решил, что случилось что-то страшное: эти отбросы, эти проклятые заключенные, что они задумали! Он схватил дубинку, но, бросив один взгляд в сторону камер, тут же спрятался обратно, даже не успев толком одеться, и в панике побежал к административному корпусу.

Вскоре в конце коридора послышались шаги. В проеме появился Хэнк Андерсон.

— Кто, черт возьми, здесь буянит?!

Начальник Андерсон с дубинкой в руке, в наспех наброшенной форме — будто его подняли с постели.

Никто не смел ответить. Никому не хотелось привлечь его внимание и стать сегодняшней жертвой его дубинки. Финн тоже дрожал от страха. Он не знал, что именно произошло днем, но в такой ситуации оставалось только рискнуть.

— Коннор…

Он поднял руку и показал на соседнюю камеру.

Лицо Хэнка изменилось. Он ничего не сказал, только быстро поднялся наверх. Через несколько секунд он вынес оттуда человека на руках.

Коннор свернулся у него на руках, пылая жаром. На лице — неестественный румянец, брови сдвинуты, губы что-то невнятно бормочут. Тело мягкое, как тряпичное, лишь изредка подергивается.

Хэнк опустил на него взгляд и широким шагом унес.

От тряски Коннор на мгновение пришел в себя, в полубессознательном состоянии ему лишь раз удалось ненадолго открыть глаза. Перед ним — расплывчатый силуэт: широкие плечи, напряженная линия челюсти, знакомое лицо качается в поле зрения — близко, далеко.

Это Хэнк.

Губы Коннора шевельнулись, он хотел что-то сказать, но не смог. Горло болело, веки были слишком тяжелыми, чтобы их поднять. Он закрыл глаза и снова упал в раскаленную тьму.

В момент, когда сознание угасало, ему показалось, что его прижали к себе крепче.

…

Хэнк не обманул.

Через несколько дней пошел слух, что архивохранилище нужно привести в порядок. Коннор получил приказ: с завтрашнего дня работать в архиве.

Архив был небольшим — в самом конце административного корпуса. Не очень толстая деревянная дверь отделяла его от внешнего мира. За дверью стояли ряды высоких железных шкафов — от пола до потолка, набитых пожелтевшими папками и покрытыми пылью документами. Несколько комнат соединялись между собой, площадь была немаленькой. Окна — большие, с солнечной стороны. Свет проникал внутрь, прорезая в воздухе световые столбы, в которых медленно кружились пылинки.

Работа Коннора заключалась в разборе этих архивов. Старые дела нужно было перекладывать и сортировать, заново расставлять по годам, разрозненные документы — подшивать в папки, а шкафы, покрытые толстым слоем пыли, — протирать. Работа была не тяжелой, но нудной и монотонной, на целый день. Это также означало, что у него будет возможность свободно просматривать архивы — записи о заключенных, дела многолетней давности, отчеты о смертях, запертые в углу… Он мог спокойно, страница за страницей, просматривать их и записывать нужную информацию в свой блокнот.

А начальник Андерсон, который "надзирал" за его работой, мог свободно его трахать.

Хэнк, похоже, любил поднимать его и прижимать к высоким архивным шкафам. Тогда ноги Коннора не доставали до пола, и ему приходилось обвивать талию мужчины, чтобы его член входило глубже. Спина прижималась к холодному железу, грудь — к горячему телу начальника Андерсона. Каждый толчок заставлял его вцепляться в плечи Хэнка. Хэнку, похоже, нравилась такая реакция, и его совершенно не волновали царапины на плечах — конечно, иногда начальник устраивал "разбирательство" по поводу "нападения на полицейского" и использовал это как повод для дополнительного "наказания", например, запрещал ему кончать.

В хорошем настроении Хэнк мог опустить его и прижать к столу, трахая сзади. Но и это было немногим лучше: ноги Коннора дрожали так, что он едва стоял. Ему приходилось держаться за столешницу или же Хэнк просто поднимал его, укладывал на стол, брал за талию и жестко входил — так, что у Коннора темнело в глазах. Сколько бы раз Хэнк его ни трахал, Коннор так и не мог привыкнуть. Эта штука была слишком чудовищной — каждый раз она пронзала его от копчика до макушки, и ему приходилось стискивать зубы, чтобы не издать ни звука.

Но чаще всего Хэнк предпочитал тот старый диван. Диван стоял у окна, кожа уже потрескалась, при сидении издавал скрип. Хэнк заставлял его вставать на колени и наклоняться, лицом к окну, за которым неподалеку прогуливались заключенные, и входил сзади. В такой позе Коннор оказывался почти полностью прижат к груди Хэнка, деваться было некуда. Оставалось только позволять тому вбиваться в него снова и снова, сотрясаясь всем телом. Стоны, которые он не мог сдержать, утопали в запахе виски и кожи.

Однако Коннор заметил одну вещь.

Не показалось ли ему, что Хэнк стал намного мягче, чем в первый раз? Он все еще входил глубоко, так что ноги дрожали и он не мог стоять, но те руки, что когда-то сжимали его почти до удушья, теперь иногда легко скользили по спине, вдоль позвоночника, вызывая дрожь.

Движение было быстрым, легким, будто неосознанным — словно Хэнк сам его не замечал.

А иногда Хэнк его целовал.

Не так, как вначале — грубо, будто пытаясь проглотить. А в самый разгар, внезапно наклонившись, касался губами затылка, плеча или уха. Поцелуи были частыми, легкими и горячими, с чем-то, чего Коннор не мог понять.

Он попробовал ответить, но когда его губы приблизились, Хэнк отстранился, будто ничего не было, отвел взгляд — и только снизу двигался все так же яростно, не сбавляя темпа.

Коннор не понимал. Слишком многого он не понимал. Например, почему каждый раз, когда Хэнк обнимал его сзади и запускал руку под одежду, — хотя тот еще ничего не делал — он уже начинал слабеть. Нет, не от страха, не от отвращения. Тело дрожало, но где-то в душе было предвкушение, в котором он не хотел себе признаваться. Руки Хэнка были слишком теплыми, они скользили по каждой частице его кожи, грубо растирая, а подушечки пальцев вытягивали из его тела ниточки желания.

Да, желания.

Изначально он считал это сделкой. Он был готов вынести все — боль, унижение — это была цена, которую он должен заплатить.

Но поскольку на другой стороне был Хэнк Андерсон, в этой цене появилась и доля добровольности.

"По крайней мере, это Хэнк…"

Эта мысль крутилась в голове снова и снова, каждый раз заставляя его чувствовать себя смешным. Но когда Хэнк входил в него, в ощущении заполненности, растянутости, полной захваченности он улавливал странное удовольствие.

То, чего он никогда раньше не испытывал. Оно зарождалось где-то в самой глубине живота, растекалось от растянутого до предела заднего прохода, взрывалось вдоль ноющих, слабых нервов, взрывалось так, что в голове становилось пусто. Пальцы судорожно цеплялись за архивный стеллаж сзади, но дрожь, поднимавшуюся из самого мозга костей, остановить не могли.

Он не знал, что это. Не знал, почему так. Знал только, что вот-вот не удержится, не выдержит, почти...

Нет, нельзя издавать звуки. Это последнее, за что он держался. Он боялся, что стоит открыть рот — и вырвутся те звуки, которые он слышал по ночам: боль, наслаждение, мягкость, развязность и… жажда.

Он не мог издавать такие звуки.

Он не мог…

Однако его юная, упрямая стыдливость была совершенно незаметна для мужчины, который был намного старше его.

Хэнк знал все.

Он понимал это только-только раскрытое, чувствительное тело, пожалуй, лучше, чем сам Коннор. Он прекрасно знал, куда толкнуться, чтобы поясница Коннора ослабла, и куда — чтобы ноги начали дрожать, а живот напрягся так, что можно было нащупать контур. Он знал, с какой силой и в каком ритме заставить эти янтарные глаза затуманиться, а плотно сжатые губы слегка приоткрыться, выпуская пару сдавленных стонов.

У него всегда было множество способов выжать из Коннора слезы и стоны.

А потом он наклонялся, ловил эти губы и проглатывал дрожащие всхлипы.

Хэнк действительно все больше любил целовать его во время секса.

Сначала его поцелуи были такими же яростными, как и его член, — не давали дышать, заставляли чувствовать, что этот человек сожрет его целиком, не оставив костей. Но потом поцелуи стали меняться — становились мягче, но от этого еще более нетерпеливыми, будто он боялся что-то потерять.

От таких поцелуев Коннору еще труднее было дышать.

Он почти решил, что либо умрет здесь от того, что его трахают до смерти, либо потеряет сознание от нехватки кислорода. Но хуже всего было то, что ему — он сам себе удивлялся — начали нравиться эти ощущения. Ему нравилось, как Хэнк его целует. Да, ему было стыдно, но ему нравилось лежать под Хэнком, нравилось чувство заполненности, захваченности, полной принадлежности. Он даже, когда его трахали до помутнения сознания, сам обвивал талию Хэнка, жадно подавался навстречу, хотел глубже, сильнее, хотел проглотить его целиком.

Он знал, что это ненормально.

Никто не станет добровольно раздвигать ноги, как секс-кукла, и позволять кончать себе в живот. Он знал, что это всего лишь сделка. Он, наверное, должен был ненавидеть все это — Шоушенк, Хэнка, даже самого себя, такого шлюховатого.

Но он не мог.

Те чувства, что глубоко прятались в сердце много лет — с шестнадцати лет, когда он впервые увидел Хэнка на стрельбище, — те ростки, что тихо проросли тогда, под этим мужчиной превратились в удовольствие и похоть. Они вспыхнули, как лесной пожар, выжигая разум, оставляя только желание, чтобы Хэнк обнимал его, входил глубже, бушевал внутри…

Он, должно быть, сошел с ума. Он влюбился в Хэнка Андерсона.

…

Зима быстро прошла. После короткой весны приближался сезон дождей.

Стены тюрьмы Шоушенк в нескольких местах обветшали, сильно протекали. Начальник тюрьмы запросил средства на ремонт до начала дождей. Работа была немаленькая, выделенные деньги, разумеется, осели в кармане начальника, а что касается рабочих рук — в тюрьме их было предостаточно.

Когда разнеслась весть, заключенные втихую загалдели. В то время большинство заключенных отправляли на работы в ближайшую каменоломню — тяжелая работа, с утра до ночи в пыли, от которой к вечеру не разгибалась спина. Поэтому, когда появилась работа по ремонту стены, почти все захотели ее получить: остаться в Шоушенке, не дышать пылью в каменоломне, да еще и работать на свежем воздухе — по сравнению с остальным это был просто рай.

В итоге эту работу получили Брок и еще несколько человек.

Брок до тюрьмы работал в строительной бригаде, у него был опыт — это была официальная причина. А какие были неофициальные — никто не спрашивал и не смел спрашивать.

Дни шли, ремонт стены продвигался по плану, но Коннора это не касалось — он по-прежнему работал в архиве.

Но однажды во время прогулки, выйдя из архива, Коннор проходил мимо стройки и увидел того молодого инженера-строителя. Тот стоял неподвижно и смотрел на только что выложенную стену. С тех пор как Коннор отвел его в медпункт, они иногда здоровались при встрече, но не более.

Коннор подошел, встал рядом, проследил за его взглядом. Стена была серой, ничем не примечательной — новый кирпич соединялся со старым, и только.

— Что случилось?

Инженер очнулся, взглянул на него, потом осмотрелся и тихо заговорил:

— Пропорция раствора неправильная.

Он нахмурился, ногтем слегка поскреб шов между кирпичами, обернулся к Коннору, будто долго колебался, и добавил еще тише:

— И песок… цвет не тот.

Коннор на мгновение растерялся, посмотрел на раствор рядом. Он не разбирался в строительстве, ничего особенного не заметил, но выражение лица инженера заставило его смутно забеспокоиться.

Он не стал расспрашивать. Просто потянул инженера за рукав.

— Не подходи сюда.

Инженер взглянул на него, ничего не сказал и послушно пошел за ним прочь от стройки.