Выбор

Миловидный парень продолжает что-то громко говорить в микрофон, указывая на Джисона, зал взрывается аплодисментами, но Хан уже не слушает. Было ли это помутнением рассудка или он просто выставлял желаемое за действительное, но вот он уже спрыгивает со сцены, не забывая поклониться и вернуть увесистую гитару. Ноги мчат его в сторону, за колонну, где предчувствие отбивалось под кожей все сильнее с каждым шагом.

Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, разрывая грудную клетку изнутри. Воздух вокруг сгустился, стал вязким и тяжелым, каждый вдох давался с трудом. Джисон уже не видел ни ослепляющих огней прожекторов, ни восторженных лиц в зале. Перед ним был лишь узкий коридор между колоннами, ведущий в ту самую тень, где, казалось, остановилось само время.

Он завернул за угол.

И мир перевернулся.

Там, прислоненный спиной к холодному металлу колонны, стоял он. Минхо. Не призрак, не наваждение, а живой, настоящий. Он был в просторной черной водолазке, руки глубоко в карманах брюк, и на его лице не было и тени той легкой, беззаботной улыбки, что сверкала на тех проклятых фотографиях. Его обычно идеально собранные волосы были в беспорядке, несколько прядей свисали на бледное, почти серое лицо. Под глазами – глубокие, синеватые тени, будто он не спал неделями. Губы сухие, потрескавшиеся. В безупречно дорогой черной водолазке он казался не грозным альфой, а тенью, едва держащейся на ногах. Взгляд был темным и усталым. Он смотрел прямо на Джисона, не отрываясь, будто ждал его. Будто знал, что он придет.

— Киса…

Это прозвище, это проклятое, любимое, разбившее все, прозвище, стало спусковым крючком.

— Не смей, — прошипел Джисон и его собственный голос отдавал незнакомыми низкими ядовитыми нотками. — Не смей так меня называть.

Он сделал шаг вперед, но Минхо не двинулся с места, только его веки дрогнули. Он казался изможденным, почти беззащитным. И от этого ярость в омеге вскипела с новой силой.

Притворщик. Лжец.

— Ты здесь зачем? — Джисон бросил руку в сторону зала, где еще гремели разговоры и музыка. — Пришел посмотреть на шоу? На человека, которого убил не прикасаясь? Пока ты строил планы с другими? Или пока секретарша на тебе висела?

— Я не изменял тебе, — голос Минхо был плоским, лишенным интонаций, но в нем прозвучала сталь. — Никогда. С ней ничего не было. Никогда.

— Лжешь! — крик Джисона сорвался с губ, эхом отразившись между колонн. Он встряхнул головой, и слегка кудрявые волосы упали на глаза. — Ее запах был на тебе. Ее, Минхо! Я чувствовал его! А потом эти фото. Ты с ней, и она смотрит на тебя так… а ты… Ты мне не звонил! Не писал! 

— Прости, — альфа склонил голову, едва сдерживая глухой стон отчаяния. — Знаю, это ничего не меняет. Я позволил ей быть ближе, чем следовало. Позволил ей думать, что у нее есть шанс. Позволил ее запаху остаться на мне. Потому что был занят. И жесток.

— Ой, правда, что ли? — губы Джисона изогнулись в саркастичной улыбке. — Скажи еще, что ты не подумал, что делаешь. Ты никогда не думаешь, хен! Ты думаешь только о работе! О своих темных делах! О том, как убрать прошлое, чтобы оно не вмешивалось! А я? Я где в этом твоем списке? В конце? После секретарши, что косо на меня смотрела каждый раз?!

Губы омеги задрожали, но далеко не от страха: в нем горело адское пламя гнева.

— Я был один. Всегда. В той пустой квартире. С телефоном, на который ты не отвечал. С вопросами, на которые у тебя не было времени. А потом… потом Юта.

При этом имени в глазах Минхо промелькнула такая злая, огненная ярость, что Джисон инстинктивно отпрянул. Но альфа не двинулся с места, только сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Я узнал слишком поздно, — голос Минхо стал тихим и одновременно опасным. — Если бы я знал. Если бы я знал, что он посмел…

— А что ты сделал бы? — Джисон выкрикнул это с горькой насмешкой. — Занялся бы очередным срочным делом? Провел бы еще одно мероприятие? Может, отвел бы секретаря в ресторан, чтобы утешить ее после долгого рабочего дня?

— Хватит, — прорычал Минхо, и в его тоне впервые прозвучала команда, привычная власть. Но для Джисона это было как спичка, брошенная в бензин.

— Не смей мной командовать! — заорал он, теряя последние остатки контроля. Слезы гнева и боли застилали ему глаза. — Ты потерял на это право! Когда ты соврал мне про командировку! Когда ты исчез! Когда я узнал, что ты не один, что ты с ними, что ты планируешь черти что! Я боялся, Минхо! Я сходил с ума! А ты что делал? На аукционе улыбался! Секретарша на тебя смотрела так, будто ты уже ее!

Джисон задыхался, грудь ходуном ходила под тонкой рубашкой. Вся боль, все унижения, все ночи, проведенные в слезах, хлынули наружу неконтролируемым потоком.

— И знаешь, что самое смешное? — он прошептал, внезапно обессилев. — Я бы все простил. Даже твою ложь. Даже твои дела. Если бы ты просто… если бы ты просто был рядом. Когда Юта… когда он набросился на меня. Мне было так страшно. А тебя не было. Тебя никогда нет.

Хан остановился, тяжело переводя дыхание. Слова, вырвавшиеся наружу, казалось, вытянули из него всю жизненную силу. Он стоял, опустив руки, и вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным, как в тот день в школьные года, когда мир перевернулся. Эта память, эта давняя травма, всегда была там, спрятанная глубоко, но сейчас она прорвала все барьеры.

— Хани, детка… — Минхо попытался сделать шаг ближе, но омега отчаянно вскинул руки.

— Не подходи, Ли Минхо, — строго отчеканил Джисон, и собственное полное имя из его уст показалось альфе трагедией: настолько оно пахло отстраненностью. — Просто не подходи. 

Мужчина замер, словно получив удар. Глаза его, мгновение назад полные решимости, потухли, как свечи на ветру. Напряжение в его плечах, стальная осанка альфы, все вдруг рухнуло под тяжестью этого холодного, четкого «Ли Минхо».

Он медленно, будто против собственной воли, отступил на шаг назад, упираясь спиной в холодный металл колонны. Его пальцы впились в ребра, побелевшие костяшки резко контрастировали с черной вязкой водолазки. Он больше не казался тенью, он казался приговоренным к мучительной смерти. Его дыхание стало прерывистым, шумным в тишине их укромного уголка.

— Хорошо, — выдохнул он, и голос его дрогнул, потеряв всю твердость. Он не опустил голову, а продолжал смотреть на Джисона. — Я не подойду. Я не тронусь с места. Но ты должен меня выслушать. Только выслушать. После этого ты можешь уйти. И я не посмею последовать за тобой. Клянусь.

Он провел ладонью по лицу, и выдохнул, собирая крупицы самообладания.

— Выслушать? — Джисон горько рассмеялся, и звук этот был похож на лед, трескающийся под ногами. — Что я еще не слышал, Минхо? Про «срочные дела»? Про то, как «все сложно»? Про то, что я «должен понимать»?

Он снова ткнул пальцем в воздух между ними, будто протыкая невидимую стену.

— Ты знаешь, что было самым унизительным? Не ее запах. Не эти фото. А то, что ты посадил ее на мое место. В нашей машине. На том месте, где всегда сидел я. Это было послание, Минхо. Четкое и ясное. И я его получил.

Альфа закрыл глаза, как будто пытаясь стереть эту картину.

— Это была ошибка. Я был наивен. И жесток. Я позволил ее подсесть в машину на переднее сиденье в тот день, потому что она принесла документы, которые нужно было просмотреть сразу. Она попросилась, чтобы «быть ближе к работе». Я не думал о том, что это твое место. Не думал о том, как ее запах, ее присутствие, как это все выглядит. Для тебя. Для всех. Я не оправдываюсь. Это непростительно.

— Ты всегда трус, когда дело доходит до нас, — отрезал Джисон, но ярость в его голосе уже начинала выдыхаться, сменяясь усталостью. — Смелый со всеми, со своими врагами, со своими друзьями. А со мной только молчание, тишина и занятость.

Он обхватил себя руками, будто стало холодно, хотя вокруг было душно.

— Ты говоришь «выслушай». Ну так говори. Скажи мне правду. Всю. Зачем ты здесь? На этом корабле. Вы следили за нами? Дни? Недели? И ждали подходящего момента, чтобы… что? Извиниться? Силой забрать? Что ты планируешь, альфа?

Минхо оторвал взгляд от Джисона, уставившись куда-то в темноту за колоннами, а выражение его лица оставалось по-прежнему разбитым.

— Я планировал убить человека, — сказал он тихо, но так четко, что каждое слово падало, как камень. — Мы все планировали. Старого босса. Ту самую «командировку». Это была не ложь. Это была полуправда, которая хуже лжи. Мы должны были встретиться, чтобы закончить разговор, который длился годами. Окончательно. Чтобы он больше никогда не смог навредить тем, кто мне дорог. Чтобы он не смог дотянуться до тебя.

Он повернул голову, и его взгляд снова впился в Джисона, полный мрачной решимости.

— И да, мы следили. С того момента, как наконец поймали след. Я сошел с ума, Джисон.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в тяжелом воздухе.

— Мы нашли вас. Не для того, чтобы силой забрать. Хотя… — он горько усмехнулся, — Чонин, наверное, думает иначе. Я пришел, чтобы увидеть тебя. Убедиться, что ты цел. Что ты в порядке. И чтобы сказать то, что должен был сказать давно.

Минхо выпрямился, оторвавшись от колонны, но сделал лишь крохотный шаг к омеге, не скрывая своей усталости, своего опустошения, но и не опуская головы.

— Я провалился как твой альфа. Я оставил тебя одного в самом страшном месте – в твоей собственной голове, с твоими старыми демонами и с новыми монстрами, которых я впустил в нашу жизнь своим безразличием. Я был слеп к боли, которую тебе причиняла моя «занятость». Я позволил другой омеге нарушить наши границы, потому что мне было проще закрыть глаза, чем разбираться в этом. Я солгал тебе, пусть и из желания защитить, и тем самым оттолкнул сильнее любого врага.

Он говорил ровно, без пафоса, констатируя факты, как будто отчитывался перед советом директоров о проваленном проекте.

— Я не прошу прощения. Потому что мои слова сейчас ничего не стоят. Я прошу шанса. Не сейчас. Не здесь. Я уйду с этого корабля, и ты не увидишь меня, пока не захочешь. Но если когда-нибудь в будущем твоя боль утихнет достаточно, чтобы ты смог вспомнить не только то, как я тебя ранил, но и то, как я тебя люблю, дай мне знать. Одним знаком. Одним словом. И я пройду через огонь и воду, чтобы заслужить тебя заново. С нуля. Каждый день. До конца своих дней.

Он замолчал. Тишина вокруг стала абсолютной, поглотив даже отдаленный гул музыки с палубы. Он не тянулся к Джисону, не пытался его тронуть. Он просто стоял, держа свой приговор, свой возможный смертный вердикт, и ждал. Ждал реакции, слова, взгляда, чего угодно.

А Джисон смотрел на него, и буря внутри него утихла, оставив после себя холодную, пустынную равнину. Перед ним стоял не грозный альфа, не успешный бизнесмен, не лжец. Стоял просто человек, который любил его и разрушил все, что им дорого. Который предлагал не легкое прощение, а долгий, мучительный путь искупления. И самое страшное было в том, что сквозь всю боль, сквозь весь гнев, Джисон видел в его усталых глазах ту самую правду, которой так отчаянно не хватало все эти месяцы.

И от этого сердце, только что рвавшееся от ярости, вдруг сжалось от новой, незнакомой и пугающей тяжести выбора.