Вульгарность была простодушной

— В моей комнате темно, — Реколета глубже вязнет в сбитых подушках. — А в вашей?

— Темно так, что вы не можете себе представить.

Голос заключенного – безвоздушный звук в трубке. Реколета и не догадывается, что тот не касается ее слуха только из-за маски, хотя щеки все же вспыхивают от его трогательного акцента. Тарабарщина – скажет об испанском невежа. А в его устах язык теряет былую спешку, превращаясь в убаюкивающее течение. Алеф разговаривает, еле шевеля губами, будто слова выходят из него плавным, равномерным потоком, и Реколета вылавливает из него истину.

— Жаль. — И она начинает наматывать телефонный провод на палец. — Жаль, что в этой комнате я совсем не увижу вас.

— Вы все равно ничего не найдете в темноте, — после небольшой паузы отзывается Алеф. — Разве вам недостаточно моего голоса?

И вправду, достаточно. Как раз, чтобы внизу живота тянуло вакуумом. Действительно, достаточно, чтобы сжимать бедра в предвкушении. Но...

— Я бы хотела, чтобы вы прикоснулись... Ко мне.

Алеф замирает. В сознании проступает ее силуэт – изгибы тела, тепло, идущее от кожи, шелк белья. Это будоражит, заставляет кровь быстрее бежать по венам. Он никогда прежде не задерживал взгляд на женщинах, но сейчас ему так легко представить, что под кончиками его пальцев будет кипеть жизнь.

— Все будет не так, как вы воображаете. Я прикоснусь к вам не как любовник, не как страстный юноша и даже не как мужчина.

— И как бы вы тогда ко мне прикоснулись? Если бы оказались здесь, со мной? — Реколета сильнее сжимает бедра, ловя кожей прохладу простыней.

Тишина стоит такая, что на другом конце провода слышно ее дыхание, замершее в предвкушении.

— Как засуха... опускается на цветущий сад, — Алеф мнется. — Я бы огладил вашу щеку тыльной стороной ладони и наблюдал, как вы робеете и отводите взгляд, — и действительно, когда появляется этот ее образ перед глазами – певучий, пышущий зноем — заливаются румянцем и его щеки.

Писательница хочет спрятать лицо, но вспоминает, что прятать-то и не от кого.

— Моя кожа горит, — шепчет писательница, ведя свободной рукой по шее вниз. — Что бы вы сделали дальше?

— Я... Я огладил бы ваше плечо, пересчитал и запомнил все родинки правой руки, мисс Реколета. Потому что я так хорошо помню, как вы красивы. — И вдруг внизу что-то непривычно шевельнулось. Ведь мозгом понимает, к чему все идет. Знает, что смотрит на нее не просто как на талантливую писательницу.

— Ах, Алеф, я вспоминаю ваш вид и не могу найти ни единого участка кожи. Поэтому если бы мы были там... Я бы расстегнула ваш ворот, оголила бы шею и... вас? — с каждым словом она смелеет произносить двусмысленности.

Осознание, что он позволит этой девочке раскрыть себя, догоняет Алефа только сейчас.

— Я бы не стал останавливать вас. Ваше воображение трогает мое сердце.

Медленно скользя вниз, рука Реколеты накрывает округлость груди и кофейный сосок на ней. Это заставляет вздрогнуть и громко набрать воздуха.

— Прочитав вашу рецензию к «Городу в горящих очах», мне не хотелось ничего другого, кроме как этого. И еще чтобы вы... — ее рука продолжает путь вниз, к очагу, когда как Алеф лишь безучастно наблюдает, как твердеет его пах.

— Вы хотите моих рук, мисс, — как будто бы он не жаждет того же самого. — Но я уже упоминал, что они не насытят вас любовью. Я не награжу вас поцелуями. Вероятно, я вообще ничего не оставлю вам.

— А! Неважно, это все неважно! Одно только ваше присутствие наполняет мою душу. Лишь бы вы забрали меня себе, — Реколета задыхается от волнения, зажимая трубку между щекой и плечом.

Алеф сглатывает. Пах наливается тяжестью, ткань тюремных брюк режет кожу. Воображение ведет его дальше, стирает стены камеры, заставляя поддаться.

— Реколета, — вдруг включается заключенный, — где ваши руки?

И тут-то он ловит ее. Прямо на месте преступления, где ее пальчики уже накрыли клитор сквозь хлопковое белье. Она замирает.

— Вы знаете, где они. — Лишь сильнее вдавливает пальцы, чувствуя, как быстро проступает влага.

Он слышит каждый шорох, воображает движение ее руки. Его собственная ладонь опускается вниз, сжимает налившуюся твердость сквозь брюки. Паршиво.

— В ваших мыслях мои пальцы сменили ваши?

— Верно, и... В моих мыслях ломается ваша гордость, — Реколета ведет бедрами. Ткань белья промокает, пальцы скользят, принося судорогу внизу живота. Она стонет, не сдерживаясь.

Ах, как же!

Как же он хочет...

Хочет увидеть ее отклик. Что же дает ей такое наслаждение, которое сравнится разве что с познаванием литературы? Очередной вопрос, на который Алеф не способен дать ответ: имея свои бесконечные воспоминания, накопленные знания и опыт, он так и не познал женщину, и эта простая человеческая истина оставалась для него закрытой.

— Алеф? Не молчите...

Освободившись от ткани, член резко спружинивает вверх, наливаясь тяжестью, и утыкается Алефу в ладонь. Сейчас он полностью себе

не подвластен.

Так что он проводит грубой перчаткой по всей длине, на пробу, но кроме как легкого головокружения ничего не происходит.

— По вашему дыханию я слышу, что вы уже на пределе,— ровно говорит Алеф, держа в одной руке телефонную трубку, а в другой – свой член.

— Д-да, как будто здесь есть вы. — Ее пальцы выписывают круги, доводя до исступления. — И вы тоже представляйте, как... Как!

И он представляет. Представляет, что она забирает остатки его гордости, сомнения и ложится рядом. Алеф чуть не отзывается на эту пульсацию. Но ведет рукой вверх-вниз еще раз, да, вот так, понимает, что все же ждет, когда ее горячие губы приникнут к телу и отступят только для того, чтобы снова поцеловать, но уже ниже.

Реколета смотрит на него глазами восхищения, и поэтому хочет, хочет, хочет... И говорит какую-то неразбериху на испанском.

— Алеф! — звучит единственное внятное и последнее ее слово, произнесенное в момент пика.

Заключенный зажмуривается.

Толчок. Еще один.

Познание совсем близко, но до него как всегда нелегко дотянуться. На мгновение ему кажется, что он изливается на простыни рядом с ее бедром. Затем мелькают стены, пожар, снег. И вдруг тело сотрясает судорога.