Второй поцелуй

Месяц прошёл с того дня, когда Харучиё впервые поцеловал Кокё. Он до сих пор не был уверен, можно ли вообще считать тот случай признанием, хотя, если честно, другого объяснения своему собственному поступку он придумать не мог. Тогда он лежал на земле после драки, весь в синяках и ссадинах, чувствуя, как неприятно ноют рёбра и как кровь неприятно стягивает кожу возле разбитой губы, а Кокё сидела рядом и смотрела на него с таким выражением лица, будто собиралась вот-вот расплакаться, хотя прекрасно знала, что он ненавидит, когда на него смотрят подобным образом. Особенно если он был ранен. Особенно если ранен из-за собственной глупости. Её тревога тогда раздражала его почти физически, но ещё сильнее раздражало то, что ему самому хотелось эту тревогу прекратить. Харучиё не знал, что сказать, не умел утешать и вообще не видел смысла в красивых словах, поэтому сделал единственное, что пришло ему в голову. Поцеловал её.

Теперь, спустя месяц, он иногда думал, что это было самое идиотское признание в истории человеческих отношений. Кокё, однако, почему-то совершенно спокойно его приняла. Она не начала вести себя иначе, не стала смущённо избегать его, не потребовала объяснить, что всё это значит, и даже не стала постоянно напоминать ему о том поцелуе, будто Харучиё просто однажды сделал что-то совершенно естественное и теперь они могли продолжать жить дальше, как раньше. Иногда ему казалось, что она вообще не придала этому особого значения. Иногда — что придала слишком большое. Один раз, когда они сидели рядом и Кокё что-то рассказывала, Харучиё заметил, как она вдруг посмотрела на него немного дольше обычного, словно в её глазах мелькнул какой-то непонятный намёк, который он не успел разобрать, а когда она увидела, что он смотрит в ответ, то просто улыбнулась и продолжила говорить. Он тогда решил не придавать этому значения.

Может, Кокё просто подстроилась под него и решила оставить всё как есть. Она ведь часто так делала. Если человек рядом с ней был раздражён, она могла стать тише; если кто-то не любил прямых вопросов, она находила обходные пути; если собеседнику было неприятно говорить о чём-то прямо, она могла сделать вид, будто и сама ничего не замечает. В этом была одна из её особенностей, которая одновременно нравилась Харучиё и бесила его до скрежета зубов. Она слишком хорошо подстраивалась. А он терпеть не мог неопределённость. Если Кокё считала его своим парнем — пусть скажет. Если нет — тоже пусть скажет.

В конце концов, разве он не мужчина? Мысль об этом особенно сильно ударила его в голову одним из вечеров, когда Харучиё бесцельно бродил по Токио, сунув руки в карманы куртки и раздражённо наблюдая за потоком людей, автомобилей и разноцветных вывесок, которые одна за другой зажигались над ресторанами, барами, маленькими кафе и магазинами, где взрослые люди тратили деньги на вещи, которые он считал бессмысленными. Город постепенно становился вечерним, шумным и слишком тесным, а Харучиё всё никак не мог отделаться от одной и той же мысли. Если Кокё теперь его девушка, то как, вообще-то, должен вести себя парень? Он мог спросить кого-нибудь из Тосвы. Только вот это означало бы выслушивать ржание половины банды, а потом ещё и наблюдать, как какой-нибудь идиот начинает распускать слухи о том, что Санзу Харучиё, вице-капитан, настолько тупой, что не знает, как обращаться с собственной девушкой. Нет уж, спасибо. Лучше он сам разберётся. Только вот собственных идей у него не было, но голова была забита всяким мусором. Именно поэтому, услышав неподалёку женский голос, Харучиё сначала даже не обратил на него внимания.

— Омии, ну не липни ты так...

Голос сопровождался смехом, и Харучиё уже собирался пройти мимо, когда краем глаза заметил знакомую фигуру. Он резко остановился. Такеоми — старший брат шёл по улице вместе с какой-то женщиной, которую Харучиё раньше никогда не видел, и при этом держал её за талию с такой привычной для себя самоуверенностью, словно совершенно не сомневался, что имеет на это полное право. Харучиё раздражённо цыкнул и тут же отвернулся. Только этого ему не хватало. Мало того, что старший брат наверняка снова начнёт читать ему нотации, если заметит, так ещё и потом будет рассказывать Шину или кому-нибудь из знакомых, где именно застал младшего брата и почему тот опять шляется по улицам вместо того, чтобы заниматься делом. Однако через несколько шагов Харучиё услышал женский смех и остановился, медленно обернулся. Женщина всё ещё улыбалась. Тогда Харучиё, сам не понимая, зачем именно это делает, отступил в сторону и спрятался за фонарным столбом с дорожными указателями, оставив наружу только половину лица.

Такеоми что-то сказал женщине, она снова рассмеялась, а Харучиё нахмурился. Вот это, что ли, женщинам нравится? Он сам бы скорее дал этому засранцу по голове, чем стал смеяться, но женщина, похоже, была совершенно другого мнения. Харучиё некоторое время стоял на месте, наблюдая за ними с выражением крайнего недовольства, после чего раздражённо вздохнул и пошёл следом. Он убеждал себя, что просто хочет разобраться, ничего больше. Совершенно ничего.

Когда Такеоми и его спутница зашли в бар, Харучиё вошёл следом, стараясь держаться на расстоянии, а затем быстро скользнул за перегородку, возле которой стоял небольшой диванчик со столиком. Отсюда их было видно достаточно хорошо, хотя расслышать разговор почти не получалось. Они то шептались, то смеялись, а когда принесли напитки, ненадолго притихли. Харучиё уже решил, что ничего интересного здесь не произойдёт, когда заметил, как Такеоми приобнял женщину за плечи, а затем его рука скользнула ниже, остановившись на её бедре. Харучиё нахмурился ещё сильнее.

— Тц...

Женщина не возмутилась. Более того, она улыбнулась. А затем Такеоми, совершенно спокойно, хлопнул её по ягодице. Санзу мгновенно отвернулся и практически целиком спрятался за перегородкой.

— Блядь...

Он не собирался это видеть. Вообще! За стенкой раздался весёлый женский смех, и от этого Харучиё стало только хуже. Кому, нахрен, может нравиться такое? Он несколько секунд сидел неподвижно, сжав челюсти, а потом резко поднялся и направился к выходу, не оглядываясь. Но информацию он запомнил — к сожалению. И следующие три дня она не желала исчезать из его головы.

Она всплывала в самые неподходящие моменты. Когда капитан Мучо объяснял ему что-то о новых подозреваемых в предательстве, Харучиё слушал вполуха и всё ещё вспоминал тот смех. Когда этих самых подозреваемых пришлось допрашивать, он использовал свой привычный метод и бил их до тех пор, пока ответы не становились достаточно убедительными, но даже тогда где-то на заднем плане сознания продолжала сидеть одна совершенно неуместная мысль. Когда Мучо позже сам отвесил ему несколько ударов за нарушение приказа, Харучиё уже был слишком зол, чтобы вспоминать что-либо ещё. А потом они снова сидели вместе.

Сёги. Тишина. Деревянные фигурки двигались по доске, капитан спокойно просчитывал ходы, а Харучиё смотрел на позицию перед собой и уже несколько минут не мог заставить себя сосредоточиться. Ему вдруг представилось, как его собственная ладонь касается бедра Кокё. Мысль была настолько неожиданной, что он мгновенно скривился.

— Фу, блять!

Мучо поднял глаза.

— Не блять, а конь. Твой ход.

Харучиё застыл, затем недовольно буркнул:

— Извините. — Слишком тихо.

Мучо едва заметно приподнял бровь. Несколько секунд он молчал, а потом произнёс совершенно спокойно:

— Не хочешь ничего мне рассказать, а, Санзу?

Харучиё вздрогнул. Он не поднял взгляда от доски.

— Капитан, а вы...

— Что?

— Да ничего. Забудьте.

Он резко встал, хлопнув ладонью по столу так, что фигурки дрогнули.

— Я пошёл.

И вышел раньше, чем Мучо успел что-нибудь ответить. Ему надоело думать, ему надоело вспоминать, ему надоело пытаться разобраться в этих идиотских взрослых правилах. Ему просто нужно было увидеть Кокё. Прямо сейчас.

Почти добравшись до места, где был припаркован его мотоцикл, Харучиё снова увидел знакомых людей. Вакаса Имауши шёл по улице рядом со своей девушкой, практически не оставляя между ними расстояния, и выглядел при этом так спокойно, словно весь окружающий мир существовал исключительно для того, чтобы не мешать ему жить. Харучиё уже собирался пройти мимо, когда услышал тихий голос Вакасы.

— Скромность тебе не к лицу, дорогая. Я бы хотел хорошенечко видеть твои прелести.

Харучиё замер, словно его прибили гвоздями. На этот раз он даже не успел сделать вид, что ничего не услышал. У него вспыхнули уши, а где-то возле виска нервно запульсировала жилка. Он медленно повернул голову. Имауши продолжал идти так, будто только что не произнёс ничего особенного. Санзу несколько секунд смотрел ему вслед с выражением лица человека, который только что узнал о существовании совершенно нового вида человеческой тупости.

Так вот как они разговаривают?! Такеоми лапает женщин, Вакаса шепчет им всякую херню, и обеим девушкам это, судя по всему, нравится! Харучиё впервые за весь вечер почувствовал себя совершенно неподготовленным к собственной жизни. Он быстро дошёл до мотоцикла, сел, натянул шлем, висевший на длинной спинке сиденья, вставил ключ и завёл двигатель. Через несколько минут городской шум остался позади.

***

Семья Фучи жила в тихой части Окутамы, где дома стояли чуть дальше друг от друга, а вечерами улицы становились почти пустыми.

На небольшом крыльце одного из корпусов их дома сидела Кокё. Она только что закончила вязать последний носок из очередной партии, которую собиралась передать на продажу, и теперь внимательно проверяла работу, проводя пальцами по аккуратным петлям, прежде чем сложить изделие к остальным. Коробка уже почти доверху заполнилась, поэтому Кокё аккуратно уложила последний носок внутрь, закрыла крышку и приклеила поверх неё небольшую записку: «Заполнено». Она улыбнулась собственному почерку, поднялась и отнесла коробку к небольшому стеллажу сбоку дома, где уже стояли другие подготовленные товары.

Вечер был тёплым. Солнце опускалось всё ниже, окрашивая края облаков в золотисто-розовый цвет, и на несколько минут весь двор словно застыл в мягком, почти сонном свете. И именно тогда улицу разорвал рёв мотоцикла. Кокё едва успела обернуться — Харучиё уже остановился. Он заглушил двигатель, слез с мотоцикла и направился к ней с таким выражением лица, будто собирался предъявить ей обвинения в особо тяжком преступлении. Кокё моргнула.

— Хару-чин?

Он молча схватил её за руку, отчего Кокё рефлекторно упёрлась ногами в землю.

— Эй!

— Пошли.

— Куда?

— Потом скажу.

— Харучиё, ты вообще можешь объяснить...

— Могу. — Он слабым рывком подтянул её к себе.

— И?

— Потом.

Она возмущённо нахмурилась, но сопротивляться особенно не стала, потому что уже заметила главное: он был действительно напряжён, и дело явно было не в злости на неё. Слишком быстро он отводил взгляд, слишком сильно сжимал пальцы и слишком упрямо делал вид, что всё под контролем. Кокё знала его достаточно хорошо, чтобы понять: сейчас ему нужен был не спор, му нужно было куда-то её увезти. Она вздохнула и позволила ему довести себя до мотоцикла. Харучиё усадил её на заднюю часть сиденья, снял шлем, довольно неловко натянул его ей на голову, проверил застёжку и только после этого сел впереди.

— Держись.

— За что?

Он посмотрел через плечо.

— За меня.

Кокё на секунду замерла, а затем улыбнулась.

— Ладно.

Она обхватила его плечи руками. Мотоцикл тронулся. Первые несколько минут они ехали молча. Санзу чувствовал её руки на своих плечах, её тело за спиной, её дыхание, которое иногда касалось ткани его куртки, когда мотоцикл ускорялся, и от этого он всё сильнее убеждался в том, что сегодняшний день был отвратительной ошибкой. Раньше она уже ездила с ним, раньше тоже держалась за его плечи, но тогда Харучиё не знал, что теперь каждое её прикосновение может заставить его думать о совершенно других вещах.

— Всё в порядке? — спросила Кокё спустя некоторое время.

— Да.

— Ты какой-то странный.

— Я всегда такой.

— Нет.

— Сиди молча.

Она тихо хихикнула за его спиной. Санзу скривился, но ничего не ответил. Он понятия не имел, куда именно везёт её, знал только, что ему хотелось оказаться подальше от города и от людей, которые знали, как правильно вести себя с женщинами, и почему-то были готовы демонстрировать это при каждом удобном случае.

Наконец он остановился на небольшой возвышенности. Внизу раскинулся вечерний Токио, постепенно зажигающий огни, а впереди небо медленно переходило из золотого в розовое, затем в лиловое и тёмно-синее. Харучиё заглушил двигатель. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Кокё сняла шлем и поправила волосы.

— Красиво.

— Ага.

Санзу смотрел не на закат, он смотрел на неё и пытался вспомнить. Такеоми, Вакаса, женский смех, рука на бедре, шёпот — всё это казалось ему теперь каким-то невероятно тупым, но он уже решил, что должен попробовать. Он мужчина. Он её парень. Он должен вести себя... нормально. Взросло.

Харучиё медленно протянул руку назад. Хотел провести ладонью по её бедру, как видел у Такеоми, но в последний момент нервы предательски дёрнули кисть, и вместо этого он просто сжал её колено. Кокё вздрогнула. Её нога рефлекторно выпрямилась, ступня задела руль, переднее колесо резко вильнуло, и мотоцикл опасно качнулся в сторону.

— Чёрт!

Санзу мгновенно выпрямил байк, удерживая руль одной рукой и одновременно перехватывая колено Кокё, чтобы она не соскользнула. Кокё от неожиданности обняла его со спины.

— Харучиё! Что ты делаешь?!

Он замер. Её руки сомкнулись у него на груди, подбородок оказался почти возле его плеча, а сердце вдруг начало биться так сильно, что Санзу сам разозлился на собственное тело.

— Ничего.

— Ты чуть нас не уронил.

— Я заметил.

— Тогда объясни!

— Не хочу.

— Харучиё!

— Что?

— Ты ведёшь себя странно уже весь вечер.

Он молчал. Она продолжала обнимать его. Это было ещё хуже. Харучиё стиснул зубы, а потом резко сказал:

— Наклонись.

Кокё нахмурилась.

— Зачем?

— Просто наклонись.

Она недовольно надула щёки, но всё же наклонилась к нему, а затем, словно в наказание за грубый приказ, ущипнула его под рёбрами.

— Ай, блядь!

— Сам виноват.

Харучиё цыкнул, потёр бок и снова отвернулся. Он должен был продолжить. Он уже начал. Нельзя было сейчас отступать.

— Ты слишком скромно одета, ни... — он запнулся, — н-ничего не...

— А как я должна быть одета на работе?

Он замолчал. Кокё несколько секунд смотрела на него, а затем осторожно спросила:

— Харучиё, что с тобой происходит?

Он крепче сжал руль.

— У нас же теперь всё серьёзно?

Кокё моргнула.

— Что?

— Я сказал, у нас всё серьёзно. — Он говорил всё тише, словно сам ненавидел каждое следующее слово. — Я тоже должен быть... должен вести себя взросло.

Кокё долго смотрела на него, а потом вдруг крепче обняла. Санзу замер, по телу пробежала дрожь. Она потянулась вперёд настолько, насколько позволяли сиденье и его плечо, и мягко поцеловала его туда, куда смогла дотянуться, — возле самой линии челюсти. От неожиданности Харучиё перестал дышать.

— Мне не нужно, чтобы ты был каким-то взрослым, — тихо сказала Кокё. — Я сама ещё не готова быть взрослой.

Он медленно повернул голову. Кокё улыбалась.

— Мне достаточно простого Санзу Харучиё.

Он молчал, а глаза его нервно дрожали.

— Моего Харучиё.

Что-то внутри него наконец перестало сопротивляться. Впервые за весь вечер ему стало действительно спокойно. Не потому, что он наконец придумал правильный способ вести себя. Никакого правильного способа не существовало. По крайней мере, не такого, который ему пришлось бы копировать у кого-то другого.

— Чего ты сам хочешь? — спросила Кокё.

Санзу опустил взгляд. Он помолчал ещё немного, а затем ответил совершенно честно:

— Хочу поцеловать тебя ещё раз.

Кокё улыбнулась. Харучиё слегка отклонился в сторону и повернул голову через плечо, чтобы посмотреть на неё. Она приподнялась на сиденье, осторожно коснулась его губ своими, и на этот раз ни один из них не пытался представить, как должны вести себя взрослые люди, не пытался повторить чужие жесты и не пытался превратить этот момент во что-то большее, чем он был на самом деле. Это был просто их поцелуй. И, наверное, именно поэтому он оказался куда важнее первого.

Так начались их отношения. Не с чужих советов, не с подражания старшим и не с попытки Харучиё доказать, что он уже достаточно взрослый для неё, а с того, что Кокё просто выбрала его — именно его, раздражительного, грубого, смущающегося до красных ушей и совершенно не умеющего быть чьим-то парнем.

Её Харучиё.