Вторая концовка.

‎Джисон не знал, сколько ещё просидел на этом выступе, прежде чем заставил себя подняться. Его тело не слушалось. Оно казалось чужим, неподъёмным, словно налитое свинцом. Ноги, которые ещё утром легко несли его вверх по склону, теперь были ватными и непослушными. Руки дрожали, пальцы не гнулись, а спина, прижатая к ледяной скале, казалось, примёрзла к камню намертво. Он двигался медленно, неуверенно, цепляясь за выступы, которые ещё недавно казались такими надёжными, а теперь норовили выскользнуть из-под его замёрзших пальцев. Каждое движение давалось с неимоверным трудом, словно он продирался сквозь густой, ледяной туман. Спускаться было страшнее, чем подниматься. Наверху, когда они только начинали свой путь, у него была цель — вершина. Сейчас же, внизу, была только пустота, холод и неизвестность. Он не знал маршрута. Не помнил, с какой стороны они поднимались. Он знал только, что где-то внизу, у подножия горы, был отель, где их ждали. Где их ждали вдвоём. Теперь он возвращался один.

‎

‎Он спускался так медленно, что иногда ему казалось, будто он вообще не двигается, а просто топчется на месте, погружаясь в снег всё глубже и глубже. Снег был глубоким, коварным, и каждый шаг давался с огромным трудом. Он проваливался по колено, иногда по пояс, и каждый раз, выбираясь из очередной снежной ямы, чувствовал, как силы покидают его, как его мышцы начинают гореть от перенапряжения. Ледяной ветер, который наверху был просто неприятным, теперь стал его настоящим врагом. Он задувал под одежду, обжигал лицо, выбивал слёзы, которые тут же замерзали на ресницах. Джисон уже не чувствовал ни пальцев на руках, ни ступней. Его тело превратилось в один сплошной, ноющий сгусток боли и усталости. Но он продолжал идти. Вернее, продолжал ползти. Он не мог остановиться. Потому что, если он остановится, он умрёт. А он не имел права умирать. Не после того, что сделал для него Минхо. Не после того, как он отдал свою жизнь ради него. Ради него — человека, который всю жизнь только и делал, что издевался над ним.

‎

‎Небо темнело. Солнце, которое ещё недавно висело низко над горизонтом, окрашивая снег в бледно-розовые тона, окончательно скрылось за горами, и мир погрузился в густую, вязкую, почти осязаемую темноту. Джисон, который и днём-то не знал, куда идти, теперь окончательно потерял ориентацию. Он шёл наугад, спотыкаясь о невидимые камни, скользя на обледеневших участках, и его дыхание, сбившееся и хриплое, эхом отдавалось в его собственных ушах. В какой-то момент он понял, что вышел не с той стороны. Это было видно по рельефу — склон был слишком крутым, слишком каменистым, совсем не таким, каким был их подъём. Он остановился, огляделся, но в этой кромешной тьме ничего не мог разобрать. Только снег, камни и холод. Холод, который пробирался под кожу, в самые кости, и не собирался отпускать.

‎

‎Он попытался вернуться, но понял, что не знает, откуда пришёл. Все следы, которые он мог бы оставить, были уже заметены ветром. Джисон чувствовал, как паника нарастает, как она поднимается откуда-то из глубины живота и сдавливает горло. Он начал дышать чаще, быстрее, и перед глазами всё поплыло. Он сделал ещё несколько шагов, споткнулся о скрытый под снегом валун и рухнул в снег. Он лежал, раскинув руки, и смотрел в чёрное, бесконечное небо, на котором не было ни одной звезды. Снег был холодным, но ему уже было почти всё равно. Усталость накрыла его, как огромная, тяжёлая волна, и он понял, что больше не может пошевелиться. Его веки налились свинцом, и он уже был готов закрыть глаза, когда вдруг услышал это. Низкое, глухое, утробное рычание. Оно донеслось откуда-то из темноты, совсем близко. Джисон замер. Его сердце, которое только что билось вяло и устало, вдруг заколотилось с новой, бешеной силой. Он медленно повернул голову и увидел два жёлтых, светящихся в темноте глаза. Они смотрели прямо на него. И в этих глазах не было ничего, кроме голода. Дикого, животного, всепоглощающего голода. Джисон понимал, что это конец. Что он умрёт здесь, на этой проклятой горе, в полном одиночестве, так и не успев ничего исправить. И от этой мысли ему вдруг стало невыносимо горько. Не за себя. За Минхо. За то, что его жертва, возможно, окажется напрасной.

‎

‎Он не просто понимал, он был уверен, что это конец. Он лежал в снегу, не в силах пошевелиться, и смотрел в эти жёлтые, светящиеся глаза, которые приближались к нему из темноты. Его сердце, которое ещё минуту назад колотилось от усталости, теперь билось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Он слышал низкое, утробное рычание, и его разум, измученный холодом, страхом и пережитым стрессом, рисовал самые ужасные картины. Он ждал, что зверь бросится на него, что его клыки сомкнутся на его горле. Но секунды шли, а ничего не происходило. Рычание смолкло, и в наступившей тишине Джисон услышал лишь своё собственное, прерывистое дыхание и мягкий, почти неслышный хруст снега под лапами.

‎

‎Он не сразу понял, что происходит. Животное подошло ближе, и в тусклом, едва различимом свете, который, казалось, исходил от самого снега, Джисон смог разглядеть его. Это был волк. Большой, серый, с густой шерстью, покрытой инеем. Но на его шее, которая была мощной и мускулистой, виднелся ошейник. Обычный кожаный ошейник с маленькой металлической пряжкой, который носят домашние собаки. Джисон замер, не веря своим глазам. Волк, домашний волк, осторожно подошёл к нему и начал обнюхивать. Его холодный, влажный нос коснулся его щеки, затем шеи, затем рук. Джисон, который всё ещё не мог пошевелиться от страха, просто лежал и смотрел на него. А затем волк, словно решив, что этот человек не представляет угрозы, лизнул его в лицо. Его язык был тёплым и шершавым, и это прикосновение, такое неожиданное, такое живое, вывело Джисона из ступора. Он издал сдавленный, полный облегчения всхлип и, сам того не осознавая, обнял волка за шею, прижимаясь к его тёплому, пушистому телу. Волк не сопротивлялся. Он лишь тихо заскулил и, казалось, понял, что этому человеку нужна помощь. Джисон, чувствуя, как слёзы снова начинают катиться по его щекам, но на этот раз не от горя, а от невыносимого, почти животного облегчения, зарылся лицом в его шерсть. Он не знал, откуда здесь взялся этот волк, и почему он носит ошейник. Но в этот момент ему было всё равно. Рядом с ним было живое существо, тепло которого не давало ему замёрзнуть окончательно. И это было самое большое чудо, которое он когда-либо испытывал.

‎

‎Джисон лежал, прижимаясь к тёплому телу волка, и чувствовал, как к нему понемногу возвращается способность мыслить. Сначала медленно, словно сквозь толщу ледяной воды, до него начало доходить: если волк домашний, если на нём ошейник, значит, где-то рядом есть люди. Населенный пункт, лагерь, дом — что-то, где его смогут согреть и, возможно, помочь. Эта мысль, которая ещё минуту назад казалась невозможной, теперь вспыхнула в его голове, как слабый, дрожащий огонёк надежды. Он приподнял голову и посмотрел на волка. Тот, словно почувствовав, что Джисон что-то задумал, вдруг зашевелился. Он поднялся на лапы, отряхнулся от снега и сделал несколько шагов в сторону. Затем остановился, повернул голову и внимательно посмотрел на Джисона. В его глазах, которые больше не казались такими пугающими, читалось ожидание. Он ждал, что Джисон пойдёт за ним.

‎

‎Джисон, который всё ещё не мог до конца поверить в происходящее, медленно, с огромным трудом поднялся на ноги. Его тело, измученное холодом и усталостью, протестовало против каждого движения. Ноги подкашивались, а руки, которыми он обхватил себя, дрожали так, что он едва мог удержать равновесие. Он был похож на сломанную куклу, которая вот-вот рассыплется на части. Но он сделал первый шаг. Затем второй. Он поплёлся за волком, сжимаясь в комочек, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Волк шёл впереди, время от времени оглядываясь и останавливаясь, чтобы убедиться, что Джисон не отстал. Его пушистый хвост, поднятый кверху, служил единственным ориентиром в этой кромешной тьме. Джисон шёл, спотыкаясь, падая, поднимаясь, и снова шёл. Он не знал, куда ведёт его это животное, но у него не было сил сомневаться. Он просто доверился ему. Доверился этому странному, почти мистическому проводнику, который появился из темноты, когда он был на самом краю. И где-то глубоко внутри него, под слоем усталости и боли, начала зарождаться робкая, невероятная надежда на то, что, возможно, он всё-таки выживет.

‎

‎Спустя пару минут Джисон увидел дым. Тонкую, едва заметную струйку, которая поднималась в тёмное небо и растворялась в нём, как призрачный след. Его сердце, которое до этого билось вяло и устало, вдруг вздрогнуло и забилось быстрее. Это был огонь. Лагерный огонь. Где-то совсем рядом были люди. Волонтёрский медицинский пункт — он знал, что такие ставят на популярных маршрутах, чтобы оказать первую помощь. Там были врачи-добровольцы, которые дежурили круглосуточно. У Джисона внутри загорелась надежда. Он шёл, сжимаясь в комочек, по следам волка, и спустя ещё несколько минут, которые показались ему вечностью, он наконец увидел лагерь.

‎

‎Лагерь стоял на небольшой поляне недалеко от горы, среди старых пней, которые когда-то были деревьями, а теперь служили сиденьями для тех, кто ждал или отдыхал. Пни были срезаны ровно, без сколов, и их поверхность стала гладкой и тёмной от времени и частого использования. Некоторые из них, прямо под открытым небом, стояли вокруг кострища — чёрного, с обугленными камнями по краям. Домики же — те, что были рядом, — были построены из тех же стволов, срубленных здесь же, на этой поляне. Они выглядели крепкими, тёплыми, и в их окнах горел тёплый, манящий свет. Джисон, который уже почти падал, увидел, как из одного из домиков выбежали люди. Они что-то кричали, размахивали руками, но он их не слышал. Всё, что он слышал, — это стук своего собственного сердца, которое, казалось, готово было разорваться. А потом его ноги окончательно подкосились, и он рухнул в снег, позволяя себе разрыдаться вновь. Он плакал от облегчения, от боли, от горя, от всего сразу. Слёзы текли по его обмороженным щекам, и он не мог их остановить. Люди подбежали к нему, подхватили его под руки, что-то говорили, но их голоса доносились до него, как сквозь толщу воды. Он лишь чувствовал, как его тащат к одному из домиков, как его укутывают во что-то тёплое, как его сажают у огня. Волк, который привёл его сюда, лёг рядом, положив голову ему на колени. И Джисон, запустив пальцы в его густую шерсть, наконец-то позволил себе закрыть глаза. Он выжил. Но этой мыслью он не мог насладиться. Где-то там, на горе, под толщей снега, остался Минхо. И эта боль была сильнее любого холода.

‎

‎Его заметили волонтёры. Они выбежали из домиков, крича что-то друг другу, и тут же окружили его. Джисон, который уже не мог стоять на ногах, почувствовал, как его бережно, но настойчиво подхватывают под руки. Кто-то накинул ему на плечи тёплый, колючий плед, кто-то что-то спрашивал, но он не мог разобрать слов. Его губы, обветренные и обмороженные, отказывались шевелиться, а в голове стоял сплошной, белый шум. Его повели к костру, и он, спотыкаясь, шёл, не чувствуя ног. Ему казалось, что всё это происходит не с ним, а с кем-то другим, что он просто наблюдает за этой сценой со стороны.

‎

‎А потом он увидел его. Там, неподалёку от костра, на старом, гладком пеньке, сидел Минхо. Он был укутан в такой же плед, что и Джисон, и в его руках был термос с горячим чаем. Он выглядел усталым, замёрзшим, но живым. Его лицо, обычно такое холодное и непроницаемое, было мокрым от слёз. Минхо, который всегда казался несокрушимым, плакал. Он переживал за Хана. За него. За человека, который всю жизнь только и делал, что издевался над ним. Подняв взгляд, Минхо замер. Он увидел Джисона, окружённого волонтёрами, почти целого и невредимого. На мгновение их взгляды встретились, и время, казалось, остановилось. А затем Минхо вскочил с пенька и побежал к нему. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о снег, и его глаза, полные слёз, не отрывались от лица Джисона. Джисон, который в этот момент тоже почувствовал невероятный прилив сил, вырвался из рук волонтёров и побежал навстречу.

‎

‎Минхо поймал его в свои объятия. Он прижал Джисона к себе с такой силой, что тот едва не задохнулся. Его руки, словно стальные капканы, сомкнулись на его талии, и он, уткнувшись лицом в его плечо, замер. Джисон, который всё ещё не мог поверить, что Минхо жив, что он здесь, что он обнимает его, заплакал. Он плакал навзрыд, вцепившись пальцами в его плед, и его тело сотрясалось от рыданий. Минхо, который сам едва сдерживался, крепко прижимал его к себе, боясь отпустить. Спустя пару секунд он резко отстранился, но не отпустил его. Он начал судорожно, внимательно осматривать Джисона, его лицо, его руки, его тело, пытаясь найти хоть какие-то повреждения. Он касался его щёк, его плеч, его груди, и в его глазах, обычно таких холодных, сейчас было столько страха и волнения, что Джисону стало не по себе.

‎

‎— Ты цел? — спросил Минхо, и его голос, хриплый и срывающийся, был полон такой тревоги, что у Джисона сжалось сердце. — Ты не ранен? Ничего не болит?

‎

‎Джисон, который всё ещё не мог говорить, лишь отрицательно покачал головой. Он смотрел на Минхо, на его бледное, измученное лицо, на его заплаканные глаза, и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Минхо, удостоверившись, что с ним всё в порядке, снова притянул его к себе и уткнулся носом в его макушку. Он прижал Джисона к себе так крепко, словно боялся, что тот снова исчезнет, снова растворится в белой, безмолвной пустоте. Джисон, уткнувшись лицом в его грудь, вдыхал его запах — запах снега, дыма и чего-то родного, знакомого. И в этот момент, впервые за всё это долгое, кошмарное время, он почувствовал, что он дома. Что он в безопасности. Что он не один.

‎

‎The end.