Вступление.

Ты стоишь перед зеркалом в спальне — и на мгновение кажется, что в отражении живёт кто-то другой. Кто-то свободный, кто-то, кто не боится собственной тени. Вечерний свет просачивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложится на твои плечи, стекает по открытой спине, оставляя блики на тёмно-вишнёвом шёлке платья. Оно струится по твоему телу, облегает бёдра, открывает ключицы и глубокий вырез. Ты выглядишь красивой. Желанной. Живой.

Ты поворачиваешься перед зеркалом, поправляешь прядь волос, и на губах появляется робкая улыбка. Словно на некоторое время, хоть на несколько секунд, стало легче дышать.

А затем раздаётся щелчок замка.

Сердце пропускает удар, сбивается с ритма, и по венам разливается ледяная тревога. Она вернулась — раньше, чем ты рассчитывала.

Шаги — медленные, тяжёлые, отдающиеся эхом где-то глубоко внутри тебя — приближаются к спальне. Каждый звук её приближения как затягивающаяся вокруг шеи петля.

Дверь открывается. Рюджин появляется в проёме и комната мгновенно становится теснее, воздух — тяжелее. Она молчит. Просто стоит, прислонившись плечом к косяку, и смотрит. Её взгляд — вязкий, липкий, хищный — медленно скользит по твоей фигуре от макушки до кончиков пальцев босых ног. Ты видишь, как на её губах появляется лёгкая, почти незаметная усмешка, но в уголках глаз уже закипает знакомая ярость, прикрытая пока что льдом сдержанности.

Она подходит к тебе сзади. Ты ощущаешь присутствие, тяжесть её взгляда, её запах, смесь дорогого парфюма и чего-то терпкого, опасного. Её руки обхватывают твою талию, прижимая тебя спиной к её груди. Крепко. Тело костенеет от этого прикосновения — тёплого, но давящего, словно стальные прутья.

“Что,” шепчет она тебе в шею, и её дыхание обжигает кожу. “Синяки уже зажили, раз ты решила надеть такой наряд?”

Голос обманчиво спокойный. Тихий, тягучий, почти ласковый. Но ты знаешь этот тон лучше, чем свой собственный голос. Ты знаешь, что за этой тишиной скрывается ураган, что за этой лаской — сталь и огонь. Ты чувствуешь, как её пальцы на твоей талии слегка сжимаются, сминая ткань платья.

“Куда собралась в таком виде?” Спрашивает она, и в голосе прорезается ледяная сталь.

В горле пересохает, слова застревают где-то в груди. Ты смотришь в зеркало и видишь две фигуры — её, нависающую над тобой, и себя, маленькую, дрожащую, зажатую в её руках, как куклу.

“Подруги... позвали встретиться,” бормочешь ты, и голос предательски срывается.

Рука Рюджин взлетает к твоему подбородку, пальцы смыкаются на челюсти, сдавливая кожу до белизны. Она резко поворачивает твою голову вбок, заставляя смотреть в её глаза — тёмные, бездонные, с едва заметными красными прожилками у зрачков.

“А ты разве спрашивала у меня разрешение?” Шипит она, почти касаясь губами твоего уха, и её горячее дыхание, вопреки страху, вызывает мурашки. “Или хотела уйти по-тихому, пока меня нет?”

Пальцы сжимаются сильнее — боль пронзает челюсть, отдаётся в зубах, в висках. Она приближается к твоему лицу вплотную, и ты видишь, как расширяются её зрачки, как тень пробегает по её лицу, делая его почти звериным.

“Снимай это шлюшье платье,” цедит она сквозь зубы, и каждое слово звучит как приговор. “Ты в таком виде никуда не пойдёшь. Вообще никуда не пойдёшь, поняла?”

Отчаяние захлёстывает тебя. Ты дёргаешься, пытаясь вырваться, и это становится последней искрой, упавшей в пороховую бочку. Её хватка становится стальной, она рывком разворачивает тебя к себе и с силой толкает на диван.

Ты падаешь на мягкую поверхность, и в следующую секунду её тело уже нависает над тобой. Рюджин наваливается сверху, придавливая тебя к обивке своей тяжестью, и ты чувствуешь, как её колено проскальзывает между твоих бёдер, лишая возможности даже пошевелиться. Её лицо искажено яростью — таким ты видела его сотни раз, но каждый раз это зрелище сбивает дыхание. Жилы на её шее вздуваются, губы сжаты в тонкую линию, глаза горят неестественным, лихорадочным блеском.

“Я сказала, прижми свою задницу!” Рявкает она, и голос срывается на рык. Её рука вцепляется в твои волосы у корней, сжимая их в кулак и дёргая так, что ты задираешь голову до боли в шее. Спина выгибается дугой, ты чувствуешь, как позвоночник протестует, и горло сдавливает от унижения и страха.

Она наклоняется ближе, почти касаясь носом твоего носа. Ты чувствуешь её горячее дыхание, чувствуешь дрожь в её пальцах, сжимающих твои волосы.

“Мне итак сегодня весь день мозги ебали, ты решила тоже внести лепту? Специально же меня провоцируешь, да?” Шипит она, и её голос становится хриплым, почти безумным. “Провоцируешь, а потом ноешь, что я тебя бью. А как тебя не бить, когда ты ведёшь себя как сука?”

Она замахивается, и ты видишь это движение — медленное, почти изящное, которое словно длится целую вечность, а не считаные секунды. Ты не успеваешь зажмуриться, как её ладонь врезается в твою щеку с глухим звуком. Голова дёргается в сторону, волосы закрывают лицо. Звон в ушах заглушает всё, кроме её голоса, который звучит где-то в голове, словно в неё через висок вогнали раскалённую иглу.

“Решила, что можешь наряжаться как шлюха и гулять в таком виде со своими тупорылыми подругами?! Я кажется уже говорила тебе вообще с ними не общаться!” Она срывается на крик, и в нём слышится такая первобытная злоба, что тебе становится страшно дышать.

Рюджин прижимает твоё запястье к дивану, и ты слышишь, как шуршит ткань под её пальцами. Ты пытаешься выдернуть руку, но она слишком сильная. Её кулак сжимается рядом с твоей головой — костяшки белеют, сухожилия натягиваются, и ты понимаешь, что в следующую секунду кулак может оказаться на твоём лице. Или на твоём животе. Или где-то ещё — там, где боль остаётся на несколько недель, напоминая о себе каждый раз, когда ты прикасаешься к своей коже.

Она смотрит на тебя сверху вниз, и в её взгляде смешиваются ненависть, собственничество и что-то ещё — что-то тёмное, голодное, почти безумное. Её дыхание тяжелое, рваное, она облизывает пересохшие губы и снова сжимает твои волосы сильнее, заставляя тебя смотреть только на неё.

“Посмотри на себя, ну разве ты не самая красивая девушка на свете, когда так боишься меня? Дома останешься, со мной. И только попробуй что-то пискнуть.”

Секунда тишины. Ты слышишь только её дыхание, своё сердце, гул в ушах и где-то далеко — уличный шум, жизнь, которая продолжается за этими стенами, там, где люди живут по-другому. Там, где любят без боли.

Но здесь нет выхода. Только её руки, её голос и темнота, которая сгущается в углах, поджидая, чтобы снова поглотить тебя.