Всевидящее око

Разрушенный неф представлял собой мрачное зрелище, особенно в пасмурные дни. В ясную, солнечную погоду, при пении птиц и веселом гомоне крестьянских детей на него было невозможно смотреть. Он, тень прошлого, зловещий призрак, стоял на холме, созерцая под собой текущую своим чередом жизнь. Конечно, находились те, кто его не забыл; в первую очередь, старый священник. Пару раз он делал попытки разобрать обломки и поддержать надломленные колонны, пока однажды он сам едва не остался погребен в этом несчастном зале. С тех пор туда не наведывался никто, кроме шаловливых ребят и птиц.

По правде, был еще один частый посетитель нефа. Он приходил туда в любой свободный час, по обломкам ветхих столбов, грозящих вот-вот разрушиться, взбирался вверх, под самый потолок, протискивался ужом в лабиринте надстроек и креплений, пока луч света не озарял его лицо. Свет этот лился из маленькой щели в стене, примыкающей к колокольне; через нее открывался вид на комнату. Бедно обставленная, она напоминала келью с узким окном, с лавкой вместо кровати и столиком, испачканным чернилами. Незримый гость, бесчувственный к неудобствам, сгорбившись, съежившись, скручившись в мучительной тесноте, забывал о себе и устремлял свое существо в эту комнатку.

В ней жила Мари, хотя бывала в своей келье лишь по утрам и вечерам; изредка, в особо дождливые дни, она могла оставаться внутри колокольни. Тогда тяжкая скука омрачала ее жизнь, ей оставалось только вздыхать у окна и печально смотреть на деревню. Бедный народ обычно придумывает занятия на день, идеи ему подбрасывает суровое существование: пряди, шей, копай, сажай. Но и среди нищих есть люди, которым даже бедняк из жалости подал бы монету. К таким людям относилась Мари: у нее не осталось ничего, она жила тем, что ей дарил новый день.

Что же дарил ей «день»?

Однажды, когда Эрван перебрался в свою лачугу и стал работать, она проснулась и обнаружила на столе ломоть белого хлеба. Удивившись находке, Мари поспешила сообщить священнику, и он сослался на бога. Она рассказала обо всем Эрвану, и тот предположил, что это сделали птицы.

— Сороки могут воровать вещи, — сказал он. — Или вороны — очень умные птицы, они на многое способны.

С тех пор день ей посылал еду, за которую Мари благодарила воркующих у окна голубей. Птицы единственные видели, кто на самом деле тайком кормил девушку и священника; им был тот самый невидимый гость, наблюдатель в лице Эрвана.

Он ясно не осознавал, но чувствовал, что Мари не приняла бы от него подарков напрямую, поэтому он избрал такой путь. Разведав столь сложный путь к ее келье и поняв, как ему осуществлять задуманную добродетель, Эрван не смог противиться желанию оставаться в укромном уголке подольше и смотреть на Мари, пока та его не видит. Какой естественной и замечательной представала она в минуты одиночества. В его компании она быстро пряталась за отстраненностью, но в этой комнате Мари преображалась. Шутливо бросая фразы голубям, звучащие столь нежно, она сама походила на невесомую пташку. Порой голос ее наполнялся добротой и кроткостью — такой она являлась для священника, и Эрван, слушая ее полные признательности ответы, представлял, что эти речи обращены к нему. Случалось, что Мари на ходу сочиняла мелодии, то унылые, то веселые, в зависимости от настроения; с жадностью Эрван вслушивался в каждый звук, созданный ею, с упоением внимал далеко не совершенному пению.

С появлением Брюно его свободное время сократилось, но все равно, приготовив гостю похлебку, отвар, сменив бинты, он спешил в неф. Часто теперь он заставал келью пустой даже поздними вечерами. Сначала это обстоятельство не печалило Эрвана; пусть так, он сочтет за счастье спать в убогом положении рядом с комнатой Мари. Позже ему в глаза бросились иные странности, способные смутить влюбленный ум.

Если раньше Мари казалась отстраненной, далекой, принадлежащей высшему миру, то с недавних пор она стала холодна. Гордость в ее поведении обжигала Эрвана, оставляя болезненные рубцы. Столкнувшись с такой проблемой, он прибег к анализу, на какой только хватило сил. В итоге, он решил, что ведет себя вольно, и принялся следить за каждым своим жестом, словом, взглядом. Это не работало, тогда Эрван счел ее поведение за обиду за излишнее бездействие. Да, это показалось ему верным! Коря себя за робость, он преподнес Мари деньги, как подносят дары королеве.

— Возьми, — попросил он, протягивая ей небольшой мешок.

Отдернув руку, Мари с сомнением взглянула на него.

— Что это?

— Деньги.

— Ты их украл? Убил кого-то?

Ком подступил к его горлу, но он проглотил обиду и дрогнувшим голосом продолжил:

— Что ты… Я их честно заработал. Для тебя. Я работал жнецом, волопасом… в прочем, не важно. Возьми, пожалуйста.

— Не нужно, — Мари осталась непреклонной, ее нисколько не увлекла эта речь. — Я не хочу быть тебе должной.

— О нет, нет!.. — начал было Эрван, но она оборвала:

— Мой ответ ты слышал. Не пытайся меня переубедить.

Он ушел, хотя ему удалось умолить священника принять деньги.

Эрван тешил себя воспоминаниями. Когда настоящее не радует, прошлое в виде воспоминаний и будущее в виде мечты баюкают сознание. Тоска его топилась во днях, когда еще полгода назад Мари смотрела на него теплее и, он был уверен, любила его.

«Она и сейчас любит меня,» — говорил он себе, устраиваясь на крыше своей лачуги. — «Ее попросту что-то тревожит, а сказать она не хочет»

Одним утром, заметив густой туман и тучи, Эрван поспешил в неф. Погода обещала ему счастливые часы и дорогой сердцу голос. Он по обыкновению вскарабкался под крышу, как увидел внизу силуэт. Новый гость! Подозрение, непонимание, гнев — все закипело в душе Эрвана, он всмотрелся получше и узнал Брюно. Множество мучительных вопросов вспыхивало в его голове, но ни один не получал ответа.

Наконец раздался ее милый голос: «Выходите!»

Рискуя рухнуть вместе с крышей и разбиться, Эрван прополз ближе к выходу, чтоб видеть больше. Брюно и Мари говорили, он не мог слышать, о чем. Затем они ушли под руку.

Если бы в него выстрелили, Эрван счел бы это менее болезненным, чем наблюдать, как Мари идет под руку с другим. Он предпочел бы поджарить себе пятки на костре, что угодно, только не это. Сердце его перестало биться. Сколько минут он пробыл в ступоре, мертво глядя на то место, где только что стояла она.

Когда жизнь вынуждено вернулась к нему, он, сам не понимая как, спустился, разбив колено и исцарапав локти, и вышел. В это время Брюно и Мари спускались с холма. Они совсем не обратили на него внимания, точно он смешался с воздухом, да и Эрван больше не прятался, лишь бездвижно стоял у стены колокольни, в шагах десяти от них.

Он слышал и видел все. Раньше он и додуматься бы не смог, что слова могут убить. Теперь они выцедили из него кровь по капле.

Влюбленные вновь ушли, а Эрван так и остался у стены, пригвожденный. Он не двигался; птицы кружились рядом, садились на него, как на статую, и улетали.

«Она не любит меня?» — проснулось в нем удушающее осознание. — «Не любит? Как?.. Ведь мы точно так же гуляли вместе, смотрели друг на друга… Я был на его месте! И еще добрее она смотрела на меня! Теперь она меня гонит. За что, почему?.. Где я ошибся?»

Заливаясь горячими слезами, он плакал как ребенок, не боясь быть услышанным. Эрван сел на землю, уже не в силах стоять, и застонал.

«О, я знаю, где моя ошибка!» — лицо его, распухшее от рыданий, исказилось гневом. — «Тот вечер, когда я принял у себя этого подлеца!»

Опустилась ночь. Долго смотрел он в черноту, свирепея. Глаза его высохли, теперь в них горела ненависть.