Остров несвободы

Несколько недель назад президент США Джо Байден заявил о своем намерении закрыть печально известную тюрьму Гуантанамо, располагающуюся на одноименной базе вооруженных сил США на Кубе. Стоит отметить, что это не первая подобная попытка: с той же инициативой в свое время выступил Барак Обама и даже подписал соответствующий указ. Тем не менее, тюрьма продолжает функционировать по сей день, пережив не только президентское распоряжение, но и большое количество судебных разбирательств. Исключительной представляется не только судьба тюрьмы, но и её природа. Тюрьма Гуантанамо представляет собой самостоятельное правовое поле, не принадлежащее ни одному из существующих правовых порядков. С одной стороны, Гуантанамо заполнило собой пробелы Женевских конвенций и тем самым поместило себя за рамки системы международного права. С другой – открыв Гуантанамо, американские власти создали юрисдикцию, фактически являющуюся параллельной по отношению к основной правовой системе США. Также тюрьма Гуантанамо удивительным образом стала точкой пересечения сразу нескольких сюжетов, разработанных мыслителем Карлом Шмиттом в рамках его философского учения. 

История тюрьмы Гуантанамо началась 13 ноября 2001 года, когда президент США Джордж Буш мл. подписал указ о «О порядке задержания, обращения и суда над определёнными категориями не-граждан в ходе войны против терроризма». Помимо наделения Министерства обороны США особыми полномочиями, связанными с задержанием лиц, аффилированных с международным терроризмом, документ содержал в себе положение, запрещающее данным лицам «обращаться за помощью или инициировать судебное разбирательство, прямо или косвенно … в (i) любом суде Соединенных Штатов или любого штата, (ii) любом суде любого иностранного государства, или (iii) любого международного суда». Таким образом, документ создал абсолютно изолированную правовую реальность, а также наделил американских военных эксклюзивным правом определять круг тех, кто должен быть включен в эту реальность, и непосредственно осуществлять данное включение. В дальнейшем власти США приняли еще ряд документов, касающихся статуса заключенных Гуантанамо, однако указанное положение обнаруживалось в каждой новой бумаге практически без изменений.

Сама тюрьма Гуантанамо была открыта в 2002 году, и в период до 2004 года она представляла собой пространство чистого решения, свободного от нормы и процедуры. Под давлением общественности в 2004 году правовая система Гуантанамо все-таки обрела более строгое оформление за счет создания Трибуналов по статусу (незаконных) комбатантов (к настоящему моменту упразднены). В документе, авторизовавшем этот орган, впервые (применительно к войне против терроризма и тюрьме Гуантанамо) официально фигурировало понятие вражеского комбатанта, позволившее американским властям игнорировать Женевские конвенции и утвердить Гуантанамо в качестве особой юрисдикции в связи с тем, что вражеский комбатант не является субъектом ни международного права (в отличие от гражданского лица и законного комбатанта – члена регулярной армии или аффилированных с ней формирований), ни внутреннего военного права США. Введение данной категории в правовой контекст и запуск соответствующего правоприменения актуализировали проблемы, поднятые Карлом Шмиттом в «Теории партизана». В этом произведении послевоенного периода (ставшем своего рода спин-оффом «Понятия политического») Шмитт осмысляет партизана (незаконного комбатанта) в качестве особого, маргинального, с точки зрения существующего военного права, субъекта боевых действий и подчеркивает, что он «не имеет прав и преимуществ [законных, В.Б.] комбатантов; он преступник согласно общему праву и может быть обезврежен в ускоренном производстве наказаниями и репрессивными мерами». Создав сложную систему международно-правовых структур и подчинив ей военное дело как таковое, послевоенный мир осуществил попытку очеловечить и даже узаконить врага.

Тем не менее, архаичная, обнажённая вражда, воплощающаяся в конфронтации, стороной которой является незаконный комбатант, и нашедшая себе дорогу в XXI век, говорит в пользу того, что «осторожно стилизованное компромиссное нормирование предстаёт лишь тонким мостиком над бездной, которая скрывает в себе чреватое большими последствиями преобразование понятий о войне, о враге и о партизане». Именно такая бездна и разверзлась в Карибском море.

Расширенные полномочия Министерства обороны США, на первый взгляд, служат примером ещё одного явления, осмысленного Шмиттом в качестве важной политфилософской категории. Речь идет о комиссарской диктатуре, истоки которой Шмитт прослеживает в политической практике Древнего Рима. Генезис этого режима сопряжен с возникновением чрезвычайной ситуации: войны, восстания, эпидемии, стихийного бедствия. В этих условиях правовой порядок оказывается под угрозой разрушения, вследствие чего носитель верховной власти назначает диктатора и наделяет его особыми полномочиями для того, чтобы угроза порядку была ликвидирована. Диктатор вправе приостанавливать действие определённых норм, принадлежащих действующему порядку, и, в целом, выходить далеко за его рамки. Тем не менее, его власть носит временный характер и подчинена цели сохранения порядка, вследствие чего не является абсолютно безграничной. Таким образом, временная приостановка порядка парадоксальным образом становится путём к его полной реставрации. Казалось бы, история Гуантанамо соответствует описанной механике комиссарской диктатуры: на фоне войны с террором Конгресс наделяет Президента США особыми полномочиями, тот, в свою очередь, частично делегирует их Министерству обороны, которое в итоге и реализует их в границах печально известной кубинской тюрьмы. Тем не менее, Гуантанамо несёт в себе черты не только комиссарской, но и суверенной диктатуры, ставшей предметом более глубокого интереса Карла Шмитта. Отличие этого режима состоит в (i) отсутствии внешней авторизации и (ii) нацеленности на создание нового порядка, источником которого является сам диктатор, а не на реконструкцию потерявших актуальность структур. Второй пункт имеет прямое отношение к кейсу Гуантанамо: сам факт того, что трибуналы уполномочены наделять лицо определённым правовым статусом, не имеющим аналогов в иных системах, говорит в пользу того, что они могут быть рассмотрены в качестве творцов права.

Помимо этого существует мнение (пусть и не безальтернативное), что трибуналы свободны в выборе процессуальных процедур и тем самым устанавливают их сами для себя. Тот факт, что даже принятый в 2006 году Акт о военных комиссиях (ставший реакцией на признание за правовой системой Гуантанамо систематических нарушений Habeas corpus) не устранил таких особенностей, как (i) частичный или полный отказ подозреваемым или их представителям в доступе к уликам, (ii) возможность придания процессу закрытого характера по решению председателя комиссии (и отсутствие ограничений в этом праве), необходимость всего 2/3 голосов для признания подозреваемого незаконным комбатантом, говорит в пользу того, что в Гуантанамо функционирует самостоятельный правовой порядок. Тем не менее, основной претензией к «праву Гуантанамо» остаётся весьма размытая дефиниция самого понятия «незаконный комбатант», «благодаря» которому заброшенным в эту альтернативную правовую реальность рискует оказаться и совершенно не связанное с международным терроризмом лицо.

Кейс Гуантанамо представляется исключительным и обнаруживает себя на периферии современной политико-правовой действительности. Тем не менее, он бросает серьёзный вызов представлениям об универсальности и укоренённости актуальных порядков. Помимо всего прочего, маргинальное нередко оказывается обратной стороной конвенционального: так, обнаружение лицом своей заброшенности в определённый правовой порядок, наделяющий его тем или иным (порой весьма ограниченным) набором прав, характерно не только для Гуантанамо, но и для куда более привычных структур.