Всадник без головы

Королева была уже в безумной ярости и вопила «Отрубить ему голову!» (или «Отрубить ей голову!») ежеминутно, а то и чаще.
Алиса порядком струхнула; правда, пока что она ни разу не навлекла на себя гнев её величества, но была уверена, что взрыв не заставит себя долго ждать.
«А что же тогда со мной будет? — думала она. — Ведь это ужас как они тут любят рубить людям головы; прямо чудо, что кто-то ещё в живых остался!»

Ничто не ново в мире под луной Модерна: очередная специальная военная Оказия есть постоянная спутница национальных государств, регулярной армии, крупного капитала и гиперфиксации общества на территориальных границах. Кроме того, всякая война — справедливая или нет, благородная или варварская — один из образов, предвещающих Апокалипсис, ничуть не менее неизбежный, чем смерть, чума и голод. Тем не менее, в каждую эпоху человек стремится запечатлеть характеры и приметы не войны вообще, а именно той, современником которой ему суждено быть. Каков наш взгляд? Как выглядит тень этих всадников? Как мы их опишем? Кто восседает на рыжем коне? Мне видится всадник без головы.

Несколько недель назад, получив огнестрельное ранение в затылок, умер Игорь Мангушев. Позывной «Берег». Сторонники СВО долгое время сетовали на то, что непатриотичным гражданам русский патриот запомнился только эпатажным выступлением с черепом якобы убитого им Азовца. Квази-трофей, будто материализовавшийся с многочисленных украинских и российских шевронов, должен был явственно и убедительно, без лишних слов и государственных неологизмов продемонстрировать ключевую цель: физическое уничтожение врага. Череп всему голова — невероятный по лаконичности и степени выразительности объект редуцирует человека до самого человеческого в нём и одновременно самого бесчеловечного. 

Физический эквивалент Разума и материальное доказательство того, что перед смертью все равны: вы видите предмет, указывающий на человека, уже не имеющего и намёка на индивидуацию — своего лица. Демонстрация отрубленной головы важна в тех случаях, когда то, что мы считаем злом, индивидуализировано и конкретно. Вот голова Голиафа и Олоферна. Вот лик Иоанна Крестителя. Однако сегодня человек как никогда склонен воевать с идеями, и потому безликий враг предпочтительнее. Помни о смерти вообще — говорят нам многочисленные изображения memento mori; взгляни на груду черепов, застывших в ужасных гримасах, — обращается к человечеству пацифист Верещагин. Исламисты со скрытыми лицами фиксируют на видео казнь христиан — они не уничтожают конкретных врагов, но символически угрожают христианству как таковому. Любой физический носитель тех или иных идей — не личность, а организм, заражённый чем-то зловредным. 

Заражены вы русскостью или украинскостью, либерализмом или коммунизмом, имперским или расистским сознанием — не так важно, на каждого коллективного врага рано или поздно наберутся и сожжённые флаги, и сорванные шевроны, и черепа; всё это вопрос исторической лотереи в том мире, где всяческий контроль утерян, а зло — текуче, анонимно и распознаваемо только как та или другая идеологема. В случае с «Берегом» интересно то, что как бы ни старались его апологеты представить в его биографии нечто большее, чем одиозный стендап, — у них ничего не вышло. Посмотрев несколько стримов, прочитав несколько памятных постов в разных телеграм-каналах, я так и не смогла установить, чем же Игорь Мангушев должен был запомниться миру. Безусловно, люди, которые знали его близко, будут хранить в памяти много личных воспоминаний; разумеется, с точки зрения ведения военных действий, его вклад был полезным. Но для того, чтобы всем запомниться и остаться в памяти, нужен Поступок. Говоруны-денацификаторы могут сколько угодно рассказывать военные байки о своём «друге, пирате, авантюристе, трикстере», но подобные истории можно услышать о самых разных людях. А запомнился обывателю человек с черепом — и то ненадолго.

История «Берега» — история личная и трагическая, но, как мне кажется, в ней есть структурные элементы злого, абсурдистского хаоса, в который люди были ввергнуты логикой идеологического мышления. Враг — безлик; уполномоченное государственное лицо — аватар коллективной абстракции; смерть — повсюду. Герой — всякий, а значит, никто не герой. Противнее всего, что вместо осознания тяжести всеобщего положения обоим лагерям выгоднее всего делать из поступков, подобных выступлению Мангушева, уродливое пугало: дескать, взгляните на этих варваров, вот их сущность. Как правило, добавляется что-то на цивильно-либеральном, что-нибудь о Женевских конвенциях, которые в силу своей магической европейскости должны на что-то повлиять. Каждый, кто шьёт на скорую руку такое чучело, как правило, предпочитает не вспоминать зеркальные образцы миметического насилия. Украинка из Львова, перерезающая горло морпеха серпом, инсценирует тот же сюжет. И украинцы в качестве абстрактной общности, в силу той же логики, запомнятся многим в лице этой актрисы. Колядочный китч и нетрезвый стендап в одинаковой степени способствуют тому, что вещи, напрямую и тесно связанные с жизнью и смертью, в массовом сознании вырождаются в вульгарный симулякр. Мангушев, по крайней мере, обращался лично к своим соратникам, а не записывал дешёвое арт-высказывание, обращённое к человечеству. 

Постановочные и реальные обезглавливания уже не действуют, как былое торжество рационального духа государственной механики — обезличенная гильотина ушла в прошлое, головорезы очеловечились, но обезличенными стали их жертвы. 

Вернуть Разум и личность в мир — вот задача. У нас есть много примеров такого личного сопротивления идейным палачам. Нам, русским людям, один из них должен быть по-особенному дорог. Иоханнес Бобровский был призван немецким государством на фронт, и идеология не помешала ему стать настоящим воином прекрасного. В 1941 году он участвовал в захвате Новгорода, и посреди хаоса военных действий Иоханнес оказался в новгородской церкви. Он влюбился в культуру, которую уполномочен был уничтожать. Культуру, которую в рамках просвещенческого дискурса всё ещё называют «ордынской», а в рамках пост-просвещения — имперской. 

Итак, Иоханнес Бобровский пишет стихи. Он всё увидел. Живой конкретный человек сохранил разум и всё увидел верно. И у него было прекрасное лицо.

***

О Троица! Взыскуют троичности

апсиды три. В четверосогласии

апостольски восходят главы,

чтоб увенчаться крестом срединным.

Столпа четыре высятся, будто им

всю тяжесть мира должно поддерживать, —

их не соединяют дуги,

но средокрестье меж ними зримо.

Провалы окон, двери — в зияниях,

нет крыши, клонится колоколенка;

стоит, одним дождем омытый,

древний сосуд благодати Божьей.

***

Зачем идёшь ты этою лестницей,

где каждый шаг тем глуше под сводами,

чем выше ты по ней восходишь, —

ты замедляешь стопы в смятенье.

Что ни стена — то лики старинные,

их взор суровый просто ли выдержать?

Нет, сотни взоров! Так беги же или

смотри на одни ступени.

И вот, пройдя сквозь сумерки вязкие,

где стены, мнится, сомкнуты наглухо,

ты взгляд подымешь — и увидишь:

лучик спасительный бьёт сквозь купол.