Возвращения

В последний раз я видела маму у нее дома в июле, это было воскресенье. Ехать решила поездом. Мы, кажется, вечность простояли на станции в Мотвиле. Припекало солнце, в поезде и за окном на станции висела звенящая тишина. Высунувшись в форточку, я оглядела пустую платформу. Высокая трава, пробиваясь из-за забора почти касалась нижних ветвей яблони. Тогда впервые до меня дошло, что я возвращаюсь, и скоро увижу ее. До остановки в С. поезд едва катился.

Уже на станции я готовила себя к тому, что перед глазами начнут мелькать знакомые лица, но кто эти люди. У их лиц не было имен. Подул ветер и унес с собой жару. В С. всегда дует ветер. Местные, и она в их числе, говорят, что холод – визитная карточка С., и даже в пяти километрах отсюда людям живется теплее.

На парковке у привокзальной гостиницы столпились таксисты, в любом другом городе я пошла бы им на встречу, только не теперь. В С. мне нравится добираться до дома своими старыми маршрутами. Такси тут заказывают, чтобы успеть к исповеди, или на свадьбу, или на похороны. Местные деньгами не раскидываются. По улице Карно я пошла в сторону центра, по пути заскочив в кондитерскую: взяла пирожные, эклеры и яблочный пирог, – она просила покупать ей сладкое после службы. Еще купила цветы – гладиолусы, – которые простоят подольше. Я не могла думать ни о чем, пока добиралась до ее квартала, кроме как об этом доме, о встрече, я не могла думать не о ней. 

Постучав в узкую дверь ее однокомнатной квартиры на первом этаже, я услышала: «Да-да, входи же».

– Нельзя оставлять дверь нараспашку!

– Да кому я еще нужна.

Она стояла, опершись рукой о стол, без фартука, на губах помада, и улыбалась мне. Положив руку мне на плечо, она подставила щеку для поцелуя и тут же стала расспрашивать про поездку, детей, собаку. На мои вопросы она не отвечала, как и всегда боясь, что жизнь ее покажется мне скучной. Лишь сказала: "А мне хорошо тут одной, очень хорошо" и "Претензий к тебе, как говорится, на имею". Телевизор был включен, но на экране мелькала только беззвучная заставка. 

Неловко она взяла из рук моих гладиолусы, как плохой подарок, с которым, бывает, не знаешь, что делать. Я забыла, что она не любит цветы из лавки, это кажется ей пустой тратой денег, игрой в формальности, кривляниями. Ее обижало, что в такие моменты мы ведем себя друг с другом, как незнакомцы, а не как семья. Пирожные ей понравились, но она сама купила что-то к чаю, когда возвращалась из церкви. 

Друг напротив друга мы уселись за стол, который – вместе с буфетом – занимал все пространство в ее квартирке. Помню, когда она только переехала, то говорила: "Я купила этот гигантский стол, чтобы принимать гостей. За него человек десять поместятся!" Только ни разу за шесть лет… В общем, она ценила перспективы этого стола, берегла его и прятала под клеенкой. 

Ее дыхание – прерывистое – как при горной болезни выдавало в ней ту, кто хочет поговорить о многом, но не знает, с чего начать. В квартиру почти не попадал солнечный свет, и продышаться тут было нечем – все окна закрыты. Когда я была маленькой, по воскресеньям она брала меня с собой навещать одиноких старушек в С. И всякий раз, покидая их дома, она принюхивалась: "Как же там пахнет стариками. Почему они не проветривают квартиры?" Меня поразило, как быстро все изменилось.

Наконец, она заговорила: про изменчивую погоду в С., про соседей, которые умерли с тех пор, как я в последний раз сюда приезжала, и раздражалась, когда я не могла понять, о ком речь. "Ну как ты не помнишь? Ты нарочно так со мной?" Деталь за деталью, она описывала мне покойников, пока, наконец, в памяти не всплывала женщина, с дочерью которой я училась в школе и так далее. 

Обедать мы сели в без четверти двенадцать, хотя в прошлый приезд стол был накрыт только в половину первого. Она словно торопилась куда-то, боялась потерять время, но продолжала говорить о погоде: "Ты застала лучшую пору в С., скоро и к нам придут холода".

В буфете, пытаясь найти салфетки, я наткнулась на стопку журналов с любовными рассказами и объявлениями для одиноких людей. Я сделала вид, что ничего не заметила, но она итак все поняла. "Я не покупаю эти журналы, мне их приносит Палетт. Она их выписывает, любит всякие рассказики ни о чем". Она боялась предстать в моих глазах женщиной, повернутой на бульварном чтиве, и мне захотелось пальнуть: "Послушай, мне не важно, читаешь ты о страстях графинь или Андре Мальро, которого вчера взяла в библиотеке, мне правда все равно". Я знаю, ее бы расстроила мысль о том, что все теперь по-другому; и мы уже не способны любить одни и те же книги.

Обедали мы молча. Все в ней выдавало человека, который привык есть в одиночестве: глаза – в тарелку, руки неуклюже держат приборы. Я предложила вымыть посуду, но она запротестовала: "А мне что делать, когда ты уедешь?"

Она сидела на стуле прямо, руки скрещены на груди; я почти не помнила ее в моменты, когда тело переставало ей подчиняться. Наматывала ли она когда-нибудь прядь на палец, читая книгу. Скользили ли ее ладони под вырез блузки – неосознанно, естественно, легко. Лишь в моменты бессилия она теряла контроль над ним, и тогда падала в кресло, вальяжно раскинув ноги, и словно пытаясь вырваться из тела, вытягивала руки над головой. В моей памяти отпечаталась строгость ее лица, но женщина, сидящая передо мной, была другой. Ее серые глаза, которые я не забуду, глаза, что видели лишь худшее во мне, теперь смотрели взглядом любовника, жаждущего теплоты. Я знала, что она высчитывает дни, засыпает с мыслью, что уже утром я буду в поезде, к обеду – я вернусь; и вот я здесь, так близко, но наше время почти прошло. Никогда больше мне не будет пятнадцать, и все, что было в прошлом, никогда больше не повторится. "Какая же ты тварь, я ведь из-за тебя убиваюсь". – "Я свалю нахрен из твоего дома". – "Малолетняя сука, по тебе плачет тюрьма". 

Она пыталась придумывать все новые темы для разговора, чтобы только он не заканчивался, чтобы я не вздумала уходить, не оставляла ее наедине с собой, с тоской и криком: ты дочь моя, я всегда хочу быть с тобой. "Палетт принесла мне немного крыжовника. Ты не представляешь, как это вкусно, сейчас самый разгар сезона. Напомни, если забуду, отсыпать тебе немного". Палетт – это моя одногодка, соседка, которая раз в неделю приходит проведать ее. Палетт никогда видела мира за пределами С. 

Вдалеке на трассе проносились машины, в соседней квартире по радио крутили трансляцию "Тур де Франс".

– Тут хорошо.

– Да, у нас всегда очень спокойно. По воскресеньям, бывает, ни звуку.

Часто, когда я брала отпуск, она советовала мне набраться этого спокойствия, и ее слова: "Просто дай себе немного расслабиться", – выводили меня из себя; я не знала, что делать дальше, как любить нелюбимое дело, мне не нужно было утешение. Но теперь ее голос был тихим шумом: как звуки радио в воскресенье, как хруст яблочного пирога, – воспоминаниями и не больше. Я прокручивала в голове, как уморительно скучно проводила в С. лето: с утра до ночи сидела над книгами, прикидываясь встречей с троюродным братом – сбегала в кино на взрослые фильмы, вспоминала карусели на фермерской ярмарке, городскую балетную студию, вокруг которой околачивалась, так и не решившись войти. 

Под вечер на кухонный скат забрался кот, днем спящий в ее кровати. И впервые за сегодня лицо ее светилось чистым счастьем. Вскочив со стула, она побежала открывать окно своему "приходящему" коту, а потом мы по очереди держали его на руках и умилялись от эпизодов вылизывания. Она рассказывала, что "свинтус" зачастил точить когти о шторы, и стоит его отругать – достается ее рукам, порезанным уже в двух местах. "Прекрасно все живое", – проговорила она и уже, казалось, не помнила, что я ухожу. 

В последние минуты встречи она полезла в буфет и достала оттуда бланк от пенсионной службы. "Я уже опаздываю, давай я заполню его для тебя из дома и пришлю по почте". – "Это же быстро. От меня до станции минут пять". – "Я опаздываю на поезд". – "Ну поедешь на следующем". Еще немного и она бы расплакалась. "Почему ты так со мной поступаешь?"

У дверей, уже чмокнув меня, она продолжала о чем-то рассказывать. Последнее, что застыло в моей памяти: узкий дверной проем, ее пухлые руки, обрамляющие изгибы под желтым платьем – выходном, плотно прилегающем к груди и животу, – широкая, застывшая на лице улыбка. И я снова сбежала от нее, трусливая, просто удрала. 

Самый короткий путь до станции лежал через заправку. Я помнила, как пряталась тут за баками с бензином, возвращаясь из кинотеатра посреди ночи; разводы от помады, которую стирала с губ ладонями – только бы ее взгляд не цеплялся за мое лицо. "Где ты была? Что люди про тебя скажут, ты подумала?"

Поезд отдалял нас друг от друга, но я думала лишь о той, кто стоит у раковины с грязной посудой и смывает все следы моего присутствия. За окном исчезал С. – склады, времянки рабочих у железной дороги. 

Через месяц я вернулась в ее дом. После службы мама попала в больницу С. с солнечным ударом. Я открыла нараспашку окна, собрала документы из буфета и выбросила из холодильника все, что может испортиться. В ящике для овощей, перевязанный в пакете, лежал крыжовник, о котором я ей не напомнила; нетронутые ягоды, ставшие бурым и липким месивом.

_______________

Рассказ "Возвращения" (“Retours”) был впервые опубликован на французском языке в 2011 году в сборнике “Écrire la Vie". Анни Эрно – писательница из Франции, обладатель Нобелевской премии по литературе 2022 года.