Возвращение домой

Три года. Три долгих, бесконечных года, наполненных тишиной и пустотой.

Тогда, сразу после окончания колледжа, у Севена появилось больше времени. Он гулял по ночам, создавал хаос — такой, какой умел только он. Он сжигал целые здания одним взмахом руки, смеялся над теми, кто пытался его остановить, и оставлял за собой лишь пепел и разрушение. Он убивал тех, кто, по его мнению, заслуживал смерти, и не чувствовал ни капли сожаления. Он был диким, свободным, не знающим границ — и это было прекрасно. Но, как и всегда, за безнаказанностью последовало наказание. Администраторы поймали его. Они не забанили его — нет, это было бы слишком просто. Они решили приглядеть за ним, превратив его жизнь в ад. Целый год они держали его в заложниках, пытая, выворачивая его код наизнанку, заставляя чувствовать боль, которую он сам когда-то дарил другим. Это было жестоко, изощренно, и Севен сломался. Он сломался, но смог выбраться. Спустя год он вырвался из их цепких рук, оставив за собой лишь дым и разрушения. Однако цена за свободу оказалась высокой. Его панель, та самая, что когда-то была его силой, теперь охватила его — она разрасталась по телу, словно тень, словно раковая опухоль, медленно пожирая его изнутри. Она давала ему силу, но отнимала человечность. Она делала его монстром. Она делала его голодным.

Ноли медленно брел по темным улицам, вдыхая прохладный ночной воздух, который смешивался с запахом влажного асфальта и далеких городских огней. Три года назад хакер исчез, словно растворился в воздухе, не оставив ни следа, ни записки, ни даже намека на то, что с ним случилось. Ноли перерыл все возможные источники, проверил каждую тень, каждый уголок их общего мира, но ответов не было. Только пустота и гулкая тишина, в которой тонули его собственные мысли.

По ночам он часто представлял худшее — что Севена поймали те, кто охотился за такими, как он. Администраторы, хранители порядка, те, кто не терпел хаоса в его чистом виде. Они могли сделать с ним что угодно: стереть его код, разорвать связь с панелью, превратить в безмолвную оболочку, лишенную всякой сути. Ноли боялся даже думать об этом, но страх оседал липким комком где-то в груди и не отпускал ни на секунду. Он убеждал себя, что Севен просто ушел, что он жив, что он обязательно вернется. Но время шло, и вера постепенно таяла, оставляя лишь горький осадок.

Эти чувства гнали его вперед, заставляли идти по пустынным улицам, вдыхать сырой воздух и чувствовать, как где-то глубоко внутри шевелится странное, почти забытое предчувствие. Легкая жестянка газированной слабоалкоголки уже почти опустела — он отпивал понемногу, позволяя напитку разливаться по телу, чтобы хоть немного унять тупую, ноющую боль в груди. Он остановился у темного проулка, прислонился к холодной стене, поставил жестянку на асфальт и достал подик. Он затянулся, выпуская дым в ночное небо, и замер, глядя в бесконечную черноту, которая, казалось, поглощала все вокруг.

Тогда он и не знал, что из тени на него уже смотрели. Голодные, безумные глаза, в которых больше не осталось ничего человеческого.

————————————————————

Он медленно брел по улице, и каждый шаг давался ему с трудом. Голод выжигал нёбо, сворачивал желудок в тугой, болезненный узел и поднимался к горлу едкой желчью, которая обжигала изнутри. Он дышал тяжело, через приоткрытый рот, пытаясь втянуть в себя хоть каплю запаха жизни — той самой, что могла бы хотя бы на время утолить эту звериную пустоту, разъедающую его изнутри. Он не помнил, когда последний раз чувствовал себя сытым. С тех пор как его собственная панель начала пожирать его изнутри, он превратился в тень себя прежнего. Еще три года назад все было иначе.

Севен рыскал взглядом по теням, ища жертву, которой можно было бы хотя бы на время заткнуть эту звериную пустоту. Его ноздри раздувались, втягивая запахи города — гнилой листвы, сырого асфальта, далекого дыма. Но ничего не ощущал. Ничего, кроме тупого голода, который пульсировал в каждой клетке его искалеченного тела. А затем он ее нашел. Жертву. Парень стоял в темном переулке, прислонившись к стене, и рассеянно пускал дым в ночное небо. Он казался таким спокойным, таким беззащитным, таким желанным. Севен уже представил, как с удовольствием будет разжевывать его нежную плоть, как пальцы утонут в горячей мякоти, как он полакомится и наконец избавится от этого сводящего с ума чувства. Хотя бы на пару часов.

Безумная улыбка явилась на его лице. Он подходил к парню плавно, неспеша, ступая бесшумно, как хищник, который наслаждается мгновением перед броском. В каждом шаге чувствовалось сдерживаемое нетерпение — кончик хвоста подрагивал, ноздри раздувались, втягивая сладковатый запах табака и человеческого тела. Но лишь для начала. А затем — рывок. Резкий, почти неуловимый для человеческого глаза. Севен вжал парня в стену с такой силой, что с глухим стуком тот ударился затылком о кирпичную кладку. Одна рука монстра придавила плечо жертвы к шершавой поверхности, вторая вцепилась в бедро, прижимая к себе так, чтобы жертва не могла даже дернуться. Хвост взметнулся за спиной и начал активно вилять — широкими, счастливыми взмахами, которые то и дело хлестали по его собственным бедрам и икрам. Словно счастливый щенок при виде любимого хозяина. Правда, в этом случае Севен радовался лишь добыче, а не самому человеку.9

— не знал ли ты, что шастанье в столь позднее время не приведёт ни к чему хорошему? — прошипел Севен, и голос его прозвучал неестественно, искаженно — будто сквозь статику и помехи старого радиоприемника, с металлическим призвуком, от которого по коже бежали мурашки.

Он наклонился к шее паренька, уткнувшись носом в изгиб между ключицей и челюстью, и глубоко, жадно вдохнул. Аромат ударил в голову — с нотками сладкого алкоголя и табачного дыма, осевшего на одежде. Хвост Севена завилял только активнее — удары участились, становясь почти судорожными, а в груди разлилось пьянящее предвкушение. От парня пахло желанно. До одури знакомо — каким-то давним, забытым уютом, от которого на миг в груди кольнуло что-то похожее на боль, но Севен отмахнулся от этого ощущения, как от назойливой мухи. Сейчас его интересовало только одно — насыщение.

Он широко провел длинным шершавым языком по нежной глотке. От самого основания шеи и до самого подбородка, чувствуя, как под языком бьется паническая пульсация сонной артерии. Язык оставил влажный, липкий след на холодной коже. Севен замер на мгновение, прикрыв глаза, наслаждаясь вкусом — солоноватым, теплым, живым. Он еще не кусал, только дразнил себя, предвкушая ту сладкую минуту, когда зубы сомкнутся и кровь хлынет в пересохшее горло. Слюна собралась под языком, пальцы сильнее впились в плечо парня. Севен медленно облизнул губы, улыбнулся — и в этой улыбке уже не было ничего человеческого. Только голод. Чистый, первобытный, не знающий пощады.

Но парень молчал. Он ощущал ужас и небольшую панику, но не издавал ни звука. Он и вовсе не знал, что ему делать в такой ситуации, ведь он буквально уже был в плену. Но после, совершенно внезапно, он растворился в едком черном дымке, который отлетел в сторону, подальше от хищника, и уже там из дымка вновь преобразовалось тело. Только из-за его спины уже виднелись теневые руки. Севен едва не упал, когда тело под ним испарилось в черный дым.

Он замер на мгновение, глядя, как парень заново собирается в паре шагов, как за его спиной колышутся теневые руки. Что-то новое. И что-то до боли знакомое. Сначала Севен остолбенел. А затем рассмеялся — хрипло, низко, с нотками безумного восторга, которые эхом разнеслись по пустынному переулку. Он рванул вперед, не давая жертве опомниться, сбил парня с ног, прижав к холодному асфальту всем своим телом. Хвост вилял с удвоенной силой, хлестая по бедрам и земле. Севен навис сверху, вдавливая запястья жертвы в шершавое покрытие с такой силой, что кости хрустнули, и наклонился к самому лицу, вглядываясь в эти широко распахнутые глаза, в которых плескался ужас.

— ты и вовсе страх потерял, я смотрю. Не смей валить прочь, когда с тобой ведут диалог, — прошипел Севен, и голос его дрожал от напряжения, искаженный помехами, словно с каждой секундой он все больше терял контроль над своей формой.

Он дернул головой, отбрасывая выбившуюся прядь, и прижался носом к щеке парня, втягивая запах. На миг его веки дрогнули, а голос стал тише, почти ласковым, но от этого только более жутким. — это... так невежливо с твоей стороны. И к твоему сведению, — он снова дернулся, и пальцы впились в плечи жертвы, — я так голоден..~

Он вдохнул знакомый запах, и на миг его хвост замер. Но лишь затем, чтобы завилять еще активнее. Что-то в этом дыме, в этих тенях, в этом парне было чертовски родное. И Севену отчаянно хотелось узнать — что именно. Но голод пересилил любопытство. Севен не стал больше ждать — он резко вонзил зубы в нежную шею парня, прокусив кожу с влажным, хрустящим звуком. Кровь хлынула в пересохшее горло, и Севен застонал от удовольствия — низко, протяжно, почти мурлыча. Его хвост забился в экстазе, а пальцы вцепились в плечи жертвы так сильно, что ногти оставили глубокие следы. Он жадно глотал, прижимаясь всем телом, не давая парню ни малейшего шанса вырваться. Вкус был восхитительным — сладковатым, с каким-то неуловимым привкусом, который разбудил в памяти смутные, давно забытые образы. Но Севен отмахнулся от них. Сейчас существовал только этот момент — горячая кровь и чувство наполнения, разливающееся по животу, как жидкий огонь.

— мх... — выдохнул он, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. Кровь стекала по его подбородку, капая на шею парня. — ты на вкус как нечто иное, не как остальные.

И он снова припал к ране, вгрызаясь глубже, сильнее — уже не сдерживаясь, поддаваясь звериному голоду, что требовал еще и еще.

— ... ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ!

Парень наконец подал голос. И Севен замер. Руки, только что сжимавшие плечи с мертвой хваткой, вдруг ослабли. Зубы разжались, и он медленно, почти неохотно оторвался от шеи, оставляя на кровавой ране влажный след. Кровь все еще капала с его подбородка, но он не замечал этого. Он смотрел в лицо парня, в эти глаза, наполненные слезами боли и страха. И мир вокруг него рухнул.

— ...блять.. ты... — весь мир вокруг словно замер, — ...Ноли? — выдохнул он, и голос его впервые за все время прозвучал чисто — без помех, без искажений, просто человеческий, сорванный и дрожащий. Хвост, только что вилявший в бешеном ритме, обмяк и повис, прижавшись к асфальту. Севен отпрянул назад, словно его ударили током, и сел на холодную землю, глядя на парня широко распахнутыми глазами. Крест из панели спал с его лица, он выглядел почти обычно. В глазах его больше не было голода. Только ужас — узнавание, которое ударило сильнее любого удара. Он смотрел на Ноли, на этого полубога, которого когда-то знал, которого любил, которого потерял, и не мог поверить своим глазам.

Ноли лежал бессильно, и как только Севен отстранился от него, он сжался в комок на холодном асфальте, держась за собственную шею, задыхаясь. Но услышав этот до безумия знакомый голос, который прозвал его имя, он застыл в полном шоке и затих, после медленно перевел взгляд на монстра. Его глаза расширились, в них плескалось недоверие, надежда и боль, смешанные в единый, невыносимый коктейль. Слезы текли по его щекам, и он всхлипывал — тихо, надрывно, не в силах остановиться.

— с-севен...?

Севен дернулся, словно от удара, и резко подался вперед. Он попытался вытереть кровь со своего лица рукой, будто желая выглядеть менее устрашающе, но сделал только хуже — размазал ее по щеке, по подбородку, оставляя грязные разводы. Однако он не придал этому значения. Он схватил полубога за плечи — резко, нервно, с такой силой, что Ноли вскрикнул, — и притянул к себе, заглядывая в глаза.

— твою мать... с какой ебливой пустоты ты здесь шляешься!? А... а если бы ты так и продолжил молчать, я бы тебе сейчас нахуй твою ледяную дыхалку расхуярил!

Он тряс Ноли за плечи, и в каждом его движении чувствовалась агрессия, смешанная с чем-то ещё. Он злился — злился от страха, от облегчения, от того, что чуть не убил единственного человека, который был ему дорог.

Ноли беспомощно дрожал, все еще учащенно дыша, пытаясь глотнуть хотя бы немного воздуха, но понимал, что из-за разорванной глотки он не сможет, и от этого только больше паниковал. Всхлипы вырывались из его горла вместе с хрипами, и он трясся всем телом, прижимая руки к ране, пытаясь остановить кровь.

Севен выругался сквозь зубы, резко отбросил его руки и придвинулся ближе, наклонился к шее Ноли. Он провел языком по ране — длинно, жадно, но в этом движении не было больше голода, только желание залечить, унять боль. Его язык двигался быстро, нервно, почти грубо, проходясь по коже широкими влажными полосами. Он зализывал прокусы с агрессивной, нетерпеливой нежностью, рыча что-то невнятное сквозь стиснутые зубы.

Хвост его вилял — но теперь это были не счастливые взмахи, а дерганые, нервные движения, выдававшие его состояние. Он продолжал вылизывать шею, касаясь языком каждого поврежденного участка, и каждый раз, когда Ноли вздрагивал от боли, Севен дергался в ответ, сильнее впиваясь пальцами в его плечи.

— ебанат блять. Я не хотел этого всего, а теперь придется побыть паинькой...

Он уткнулся носом в плечо Ноли, и хвост начал вилять быстрее — почти судорожно, хлестая по его собственным бедрам. Он чувствовал, как полубог постепенно успокаивается, как его дыхание выравнивается, и это давало ему надежду. Спустя мгновение Ноли медленно и слабо положил свои дрожащие руки на спину хакера, после так же слабо прижал того к себе. По лицу парнишки продолжали бежать слезы, и Севен чувствовал их на своей коже — горячие, влажные, настоящие.

— ты... где ты... был.... всё это время..... — всхлипывал Ноли, прижимаясь к нему сильнее. — долго.. объяснять, с какой целью я здесь.. о мой войд, Севен...

Севен не выдержал — он резко обхватил Ноли руками, притягивая к себе так, что тот почти не мог дышать. Он сжимал его в объятиях с агрессивной силой, словно пытаясь убедиться, что тот настоящий, что он здесь, что он не исчезнет снова.

— где я был? Хуи пинал блять! Это пиздец... — выдохнул Севен, и в голосе его слышалась злость, но злость эта была направлена только на самого себя.

Он рывком подхватил полубога, приподнимая его с холодного асфальта и усаживая к себе на колени. Движения были резкими, почти грубыми, но в них чувствовалась отчаянная нежность. Ноги Ноли оказались по бокам его бедер, и Севен обхватил его руками, сжимая так крепко, словно боялся, что если ослабит хватку, Ноли исчезнет. Он снова припал к его шее, и его язык двигался быстро, жадно, вылизывая рану широкими, влажными движениями. Каждый раз, когда Ноли вздрагивал, Севен рычал — низко, предупреждающе, но его руки при этом гладили спину полубога, успокаивая.

— ты даже не представляешь, как я тосковал без тебя, — выдохнул он между движениями, утыкаясь носом в шею парня. Его голос срывался, становился хриплым, а руки продолжали сжимать спину Ноли, притягивая его ближе. — я вспоминал о тебе каждый миг, и вот мне тебя по голубиной почте отправили. Ахуеть...

Он провел языком по ране ещё раз, и его дыхание стало тяжелым, сбитым. Он зарычал, прижимаясь к Ноли всем телом, и его хвост бился о землю в бешеном ритме.

— так много времени прошло с.. с тех пор.. как ты пропал... — заплаканным и тихим голосом произнес Ноли, прижимаясь к монстру.

Севен дернулся, резко поднял голову и посмотрел на него. Его глаза все еще горели, но в них уже не было голода — только бесконечная тоска и злость.

— не спрашивай, Ноли. Просто не спрашивай, — выдохнул он и снова уткнулся лицом в его шею, вдыхая родной запах.

Он сильнее прижал Ноли к себе, уткнувшись лицом в его шею. Дыхание его сбивалось, становилось тяжелее — каждый вдох наполнялся родным запахом, от которого кружилась голова и по телу пробегала горячая дрожь. Пальцы впились в спину полубога, притягивая ещё ближе, хвост забился в быстром, почти сумасшедшем ритме. Он провел языком по ране еще разок — медленно, с явным удовольствием, чувствуя, как Ноли дрожит. Голод внутри изменился, став чем-то более глубоким и жгучим. Севен с трудом оторвался от чужой шеи, переводя дыхание, и заглянул в глаза парня.

— ну чё, миленький? Направляй меня по хорошему. Или мне стоит тебя пробить? — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но хвост выдавал его с головой — он продолжал вилять, ударяя по собственным бедрам.

Ноли молчал, прижимаясь к нему и чувствуя, как внутри разливается тепло, которого так не хватало все эти долгие годы. Его дыхание постепенно выравнивалось, сердцебиение замедлялось, и он позволял себе просто быть — быть рядом, быть в безопасности, быть с Севеном.

Севен рывком поднялся, подхватывая Ноли на руки. Движения его были резкими, почти яростными, но он держал полубога бережно, прижимая к груди. Он вышел из переулка, оглядываясь по сторонам, и его взгляд был настороженным. Его глаза, все еще горящие внутренним огнем, теперь смотрели на мир иначе — они искали не жертву, а путь домой. Он чувствовал, как Ноли дрожит в его руках, как его дыхание касается его шеи, и это было единственное, что имело значение.

Ноли молча указывал направление своим дрожащим хвостом. Севен пошел вперед, его шаги были быстрыми, нетерпеливыми, но он старался не потревожить полубога, который прижимался к нему все крепче. Вскоре они подошли к красивому и большому дому, где в одной комнате горел свет. За время, как они дошли, Ноли уже успел вырубиться прямо на Севене, доверчиво прильнув к его груди.

Севен остановился у порога, глядя на теплое свечение в окне, и почувствовал, как что-то внутри него сжимается — боль, облегчение, надежда. Он наконец вернулся. Он нашел его. И теперь он сделает все, чтобы больше никогда не потерять.

Он вошел в дом, толкнув дверь плечом, и закрыл ее за собой ударом ноги, оставляя за ней холод и темноту, которые преследовали его три долгих года. Внутри было тепло. Свет. Запах дома. И Севен позволил себе наконец выдохнуть. Он прошел в гостиную и опустился на диван, все еще держа Ноли в своих объятиях. Он чувствовал, как тот дышит, как бьется его сердце — живое, настоящее. Севен провел рукой по его волосам — резко, нервно, но с такой нежностью, что пальцы дрожали. Он вдохнул знакомый запах и тихо прошептал, скорее себе, чем спящему полубогу:

— я вновь здесь, с тобой. Ты извини, но после обработки никаких засосов какое-то время.

Он прижал Ноли к себе крепче, чувствуя, как внутри, глубоко под слоями боли и голода, просыпается что-то забытое, что-то теплое и настоящее. И впервые за три года Севен позволил себе надеяться, что все будет хорошо. Что они смогут начать сначала. Что дом — это не просто место, а человек, который ждал его все это время.

Над работой ебались:

Диалоги: Войд

Вся хуйня: Гено

Ставьте лайк если не понравилось