Возвращение

Майское солнце только начало припекать, а на площади уже яблоку негде было упасть. Джисон стоял в толпе, щурясь от света, и чувствовал, как ватник промок на спине — то ли от жары, то ли от того, что сердце билось где-то в горле уже третьи сутки подряд.

Третьи сутки с тех пор, как передали: война кончилась.

Он не верил сначала. Сидел в сыром блиндаже на Одере, сжимал пробитый осколком планшет и перечитывал сводку пять раз. А потом заорал — так, что сорвал голос, и вместе с каким-то лейтенантом-артиллеристом плясал под гармошку, пока не упал в грязь от усталости. И тогда — только тогда — подумал: он жив? Минхо жив?

Минхо был моряк. Черноморский флот. Последнее письмо пришло в феврале — короткое, скупое, с запахом мазута и табака. «Держись, штурмовик. Я верю, что встретимся». Солдатское письмо, каких миллионы. Но Джисон носил его в левом нагрудном кармане, прямо над сердцем — поверх осколка, который так и не вынули.

Толпа гудела. Плакали женщины. Старик в орденах Славы мял в пальцах цигарку, не в силах прикурить — руки тряслись. Девчонка в ситцевом платье продавала с лотка пирожки, а сама всё глядела в сторону вокзала. Джисон глядел туда же. С того места, где он стоял, был виден край перрона — старый, щербатый, изъеденный бомбёжками, но работающий.

Составы приходили редко. Каждый раз — истерика из слёз и смеха, кидание на шею незнакомым людям, потому что свои ещё не вернулись. Джисон видел, как один парень — весь перевязанный, с зашитым лицом — сполз на колени прямо перед эшелоном, когда из тамбура вышла молодая медсестра. Она узнала его. Упала рядом. И никто не смотрел на них с осуждением — только курили, отворачивались и вытирали глаза.

Джисон ждал.

Он не знал точно, придёт ли Минхо сегодня. Мог прийти завтра. Послезавтра. Через месяц. А мог и не прийти вовсе — как Александр из его взвода, как Лёнька-пулемётчик, как тот мальчишка с Урала, который всё время спрашивал про море, потому что никогда его не видел. Минхо видел море. Он ходил на десантных катерах, высаживался под Керчью, потом под Севастополем. Джисон знал всё это из коротких, обрывочных фраз между «где ты» и «я жив».

А потом Минхо пропал. На три месяца, в тот самый октябрь сорок третьего, когда Джисон лежал в госпитале с перебитой ногой и писал письма на несуществующий адрес. Он писал их каждую ночь. Рвал. Начинал заново. Не мог поверить, что тот, кто научил его стрелять из трофейного «люгера» ещё в сорок первом, под Ельней, — что тот мог исчезнуть в чёрной воде просто так.

Но Минхо нашёлся. Написал сам: «Не ищи. Я в порядке. Воюю». Пять слов, которые Джисон помнит наизусть до сих пор.

— Смотрите! — выдохнула рядом какая-то женщина. — Эшелон!

Джисон рванул вперёд, расталкивая локтями толпу. Кто-то матерился, кто-то подхватывал, чтобы он не упал — больная нога подвернулась на щебне. Плечо саднило. Он выбежал на перрон, когда паровоз, чадя мазутным дымом, уже замер у платформы.

Вагоны открывались медленно, как будто сами боялись, что внутри — пустота. Первыми выпрыгивали десантники в чёрных бушлатах, обветренные, седые — хотя многим не было и тридцати. Один, с перебитым носом, сразу рухнул на колени и поцеловал землю. Другой оглядывался растерянно, как слепой, пока его не обхватила за шею старуха в платке.

Джисон не видел никого.

Он видел только чёрную форму, чёрные воротники, бескозырки, сбитые на затылок. Искал одного. Того, у кого скулы острые, а глаза — глубокие, как омуты, в которых можно утонуть.

— Минхо! — закричал он. Голос сел сразу, как будто кто-то раздавил горло. — Минхо-о!

Никто не обернулся. Или обернулись — но не тот. Чужой. Чужие лица, чужая боль, чужая радость. Джисон пробирался вдоль состава, заглядывая в лица, хватая за рукава:

— Ты Минхо видел? Ты с ним был? Он жив?

Какой-то матрос с нашивкой за ранение только покачал головой и отвёл глаза. Джисон едва не разрыдался прямо там, на перроне, перед сотнями людей. Но сдержался. Он научился сдерживаться с сорок первого — когда начальник штаба сказал ему, лейтенанту штурмовой авиации, что ведомого сбили под Сталинградом. Сдержался и тогда. Сдержит и сейчас.

Последний вагон. Двери заело, и кто-то из солдат внутри матерился, пиная железяку ногой. Толпа у этого вагона была самой плотной — родственники застыли перед выходом, как часовые. Джисон протиснулся между ними, не разбирая дороги, и вдруг — услышал.

Голос. Хриплый, прокуренный, какой-то слишком тихий для того, кто всегда говорил громко.

— Отойди, братец, не видишь — ноги не слушаются.

Джисон замер.

Из темноты вагона, щурясь на солнце, вылезал моряк. Бушлат на нём висел мешком, лицо было серым, как палуба после шторма. Он ступил на подножку, схватился за поручень — и Джисон увидел его пальцы. Красные, обожжённые, с обломанными ногтями. Такими руками держать штурвал, такие руки писали ему те самые письма.

— Минхо.

Слово вырвалось шёпотом. Но моряк услышал — вздрогнул, обернулся.

И встретились их глаза.

Джисон потом не мог вспомнить, как они оказались друг у друга в руках. Только помнил, как чёрная шерсть бушлата колется в щёку, как пахнет от Минхо — мазутом, дымом, потом и чем-то ещё. Живым. Тем самым, чего он боялся больше не почувствовать.

— Ты живой, — выдохнул Джисон в чужое плечо. — Живой, чёрт бы тебя драл, живой!

Минхо молчал. Только руки его — эти страшные, обожжённые руки — сжали Джисона так, что затрещали позвонки. И Джисон не возражал. Пусть трещат. Пусть сломают. Лишь бы не отпускал.

Вокруг плакали и смеялись. Кто-то играл на гармошке «Синенький скромный платочек». Парень с зашитым лицом целовал свою медсестру. А Джисон стоял на перроне, прижимая к себе Минхо, и чувствовал, как сквозь ватник проступает влага — значит, плачет и тот, кто никогда не плачет.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал наконец Минхо глухо, в самое ухо, чтобы перекричать гул толпы. — Знал. Потому что ты — штурмовик. А штурмовики не сдаются.

Джисон рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь боль в ноге, сквозь всё, что было. И ответил:

— А моряки — не тонут.

Они так и стояли обнявшись, пока кто-то из сердобольных старушек не сунул им в руки по пирожку. А потом пошли к вокзалу — медленно, потому что Минхо действительно едва переставлял ноги, а Джисон припадал на правую. Шли рядом. Не разжимая рук.

Девятого мая сорок пятого года.

Живые.