Возлюби

Старая кровать бьется деревянным изголовьем о беленую десяток лет назад стену, к которой в избавлении прижималась белая дрожащая ладонь.

Ладонь левой руки, — на безымянном пальце поблескивает золото кольца. Вместе с ладаном через легкие, от него, как тысячу лет назад завещали Римляне, прямиком до сердца по вене любви, должно было идти избавление. Ландо надевал ему на палец кольцо два Рождества назад, и тогда Оскар чувствовал, как вместо крови по телу растекается благословение Господне на любовь до гроба.

— Прими это кольцо как знак моей  верности и любви  — во имя отца и сына и святого духа.

Теперь благословение сменилось грехом, и Оскар добровольно на него согласился, когда союз, о котором читались молитвы, обрек на них проклятие Вавилонской башни. Они перестали понимать друг друга, словно все иконы в их доме сокрыли образа от их любви. Или любовь погасла также, как свечи в спальне холодного подвала от тяжелого дыхания. Не будет света там, где предается чистота на белых простынях.

— И в горе, и в радости.

Десяток воскресений назад Оскар пришел в этот храм молить о спасении брака, а увидел только новый повод его очернить. Узрел в синеве глаз стоящего за алтарем. Того, кто должен был направить к Богу мысли его, сидя за изяществом резной решетки в крохотной исповедальне. Так было дважды. 

[Всевышний любит Троицу, а дьявол — порочить то, что им любимо]. 

На третий раз Оскар узнал, как выглядят стекла в витраже у окон в две створки, едва избежавших трещин, что выглядывают из-под земли, под гнетом каменных стен Дома Божьего. Узнал, что нет человека от Бога дальше, чем священник, от которого тот отвернулся. Узнал, что отдаться вере можно не только, прочитав Евангелие.

И если кольцо Оскару палец не жжет, то всей кожей он чувствует языки пламени, которыми встретит его падший ангел в аду после смерти души его. И языки эти, чужие руки, что забирают тяжесть с молочных плеч, и губы, поцелуи их, словно мантра, — всё ощущается чище просьб ребенка в причастие. 

И ни синяки, что расцветут на бедрах к полудню Явления Господня, ни упавший крест со стены в момент, когда Святой отец опрокинул его на постель под «Adeste fideles» откуда-то сверху со службы, ни похоть, что чернотой своей затмит Вифлиемову звезду на полотнах чернильного неба, — ничего не заставит покинуть этот храм навсегда. Забыть дорогу ко взгляду голубых глаз, которым он спину свою подставить готов и с чьим обладателем грех разделить. 

И есть ли смысл прекращать падение в бездну Безбожия, если сам Матфей говорил однажды:

[«Так что они уже не двое, а одна плоть; посему, что Бог сочетал, того человек да не разлучает»]

Отец Максимилиан потерял веру задолго до входа Оскара в стены Светлые, где он продолжал служить тому, кого возненавидел. И тот, закрыв глаза на созданный собой же союз очередной, привел слуге своему в жизнь греха его обличие. Кого остается в похоти желать и вжимать в постель под гнётом осуждений образов.

Максимилиан делает это в который раз, забыв о синем цвете одежд своих, что говорят о святости. И ни один из них не пожалеет, не произнесет слов раскаяния.

Пока слёзы льются от пения хора у преданных вере, они сольются в единое целое. Они были преданы вере, а она оставила их. 

Оскара разворачивают на спину, и он боится открыть глаза. Максимилиан, Макс, целует его в трепещущие веки, невесомо проводит губами ниже, смывая соленую горечь невыплаканных слёз с обеих щек, нависает над ним и шепчет с порочной нежностью:

— Забудься во мне, прошу. — А голос так отличен от от того, коим он разговор со Всевышним начнет, стоит медному колоколу отбить рассвет.

Матфеем передано было слово Божье о том, что католики во век не признают развода. 

Но Оскар знает, что Ландо ныне не молится о нём в отсутствии его у окна, что в этом окне даже свет не горит знамением отрешенности того, с кем молитва соединила его навсегда в мире Высоком. Но он знает, что миллионы просьб вновь услышать друг друга, что сказаны были и в небо и в объятиях супруга, перехвачены были нечистью и спущены в недра, прочитаны тем, кто души им вывернул. И ничего уже не было, — ни горя, ни радости. 

Ландо в святые ночи, как сейчас, ложился в гостевой спальне, а Оскар, — под Отца святого. 

Как антиминс на алтаре, так перед Максом, перед служителем Бога, — тело его, и пусть душа грешная не отвернется от той, что, хвала Предателю, не мечется в муках, впредь не избавить его от этого.

На утро в доме не станется освященного мела, на двери не появится ветиеватых букв и чисел.

Ландо бесстрастно снимет кольцо с безымянного пальца на утро во время литургии, на которую не придет. И даже не попросит прощения, закрепив его невидимым крестом по телу, сложенным из движений правой руки.

— Покуда смерть не разлучит нас. 

Глазам изумрудным ещё смотреть в янтарные перед входом в Чистилище.

И если янтарные в молчании отведут свой взор на поиск голубых, — на то воля Божья.