Воспоминание #1

Я стою на самом краю военного городка на месте деревни, которая впервые была упомянута в европейских книгах в 1500-м году под названием Кяхкома Угол, после на картах и в прочих изданиях Ингерманландии под именами Ugol Sarezka, Ukala, Uggla, Угла и проч.

Я остановлюсь на Uggla. Пробую название на вкус — très éloigné.

Я стою на самом краю Uggla, за спиной у меня шикарные дачи военных высокого чина, чуть дальше шикарные коттеджи с квартирами для них же.

Еще дальше бараки, где живут семьи тех, кто застопорился в продвижении по службе, или вовсе прекратил его по причине увольнения. Там живу я. По сути, всю свою жизнь.

Еще дальше несколько таких же ветхих построек военного назначения, затем лесок, сквозь который к военной части идет тропа с фонарями.

Это всё. Дальше огромный и густой лес.

Предо мной дорога на кладбище. По кладбищу снуёт семейство цыган с большой сумкой, в которую женщина и несколько проворных детей лет пяти-шести собирают конфеты и печенья, оставленные на могилах родными умерших. Я знаю это, потому что бывала там и немного наблюдала за ними. Размышляла о том, что их дети всегда такие маленькие, и я никогда не видела цыганских подростков.

Оно и к лучшему. И, всё-таки, почему?

Дорога передо мной двухполосная и очень пустынная.

Население Uggla — 100 человек.

Навскидку, я знаю из них 2/3. Мне не нравится каждый день встречать одних и тех же людей. Мне вообще не сильно нравится их встречать. Я еще не открыла в себе сверхприветливость истероидного типа, на четверть обусловленную идеологически (можешь мне поверить: тот угол барака, где я делаю свои уроки, очень плотно обклеен анархическими листовками с лозунгами о равенстве и гуманизме), на четверть — желанием покрасоваться (смотрите, как я говорю с кем хочу на любую тему, как будто мы старые друзья, даже если у нас нет вообще ничего общего), еще на четверть — любопытством (а как это будет? что у вас там есть, за фасадом, за видимостью нежелания общаться с первым встречным-поперечным?), и еще на четверть — эмпатией. Её очень легко испытывать к незнакомцам.

Но сейчас мне не к кому что-либо испытывать. Тут почти никогда никто не ходит. Будто все эти офицеры и их жёны с крохотными ИП навроде магазина хозтоваров в захолустье, обречённого на закрытие, и их дети со всенепременно особо-финансово-затратными буржуазными хобби, и их многочисленные домашние животные (неизменные спутники женщин с ИП и детей с дорогими хобби) — будто все они умеют телепортироваться в эти огромные и комфортабельные дома.

Возможно, эта способность появляется, когда завладеваешь таким вот домом. Мне никак было не проверить.

За дорогой огромное, нет, ОГРОМНОЕ поле, всё в островках фиолетовых и маджентовых цветов. Хоть я и неплохо разбираюсь в местной флоре, я никогда не знала их названия, и не узнаю.

Далеко-далеко, в самой дальней точке горизонта, виднеется кромка леса.

Над ним — расплавленные дорожные конусы, изодранные на кусочки спасательные жилеты, миллионы вспыхнувших стыдом щёк, галстуки пионеров, языки после алой карамели, сама алая карамель (реклама въедается в мозг), повязки дежурных, апельсиновая цедра, гранатовый сок, саднящие раны на коленках, красные карточки, кетчуп, дорожные знаки "стоп", сбитые кем-то на полном ходу. Закат.

Это — небо. Оно вываливает всё это грудой бескрайних облаков, и солнце щедро поливает сей славный хлам жидким золотом. Оно почти скрылось за горизонтом, но выкладывается на полную. Это бессмысленный энтузиазм, и от этого божественный.

Над солнцем — полоска жёлтого; затем лавандовый, лиловый и аметистовый. Виндзор, и — если задирать голову, пока не поведёт назад так, что чуть не падаешь — роскошный, всепоглощающий тёмно-синий. Ещё дальше — редкие огни, и чернота.

Я выпрямляюсь и снова смотрю на солнце. Оно почти исчезло под землёй, но продолжает одаривать всё вокруг золотом.

Меня захлестывает странное чувство. Глядя на это бескрайнее поле и это небо, я ощущаю, как время замедляется. Пейзаж столь огромен, что я вполне ясно вижу, что Земля — круглая. По-прежнему никого. Вся эта красота — для меня. И ещё для тех, кто вот так же стоит по краям полей по всему миру, глядя на закаты, и их так же захлестывают одновеременно:

- благоговение;

- трепет;

- восторг;

- праведный ужас;

- предвкушение;

- надежда на красоту будущего;

- уверенность в уродстве будущего;

- меланхолия;

- непонимание, как такая непогрешимая красота оказалась в подобном невзрачном и скорбном мире;

- и что-то ещё, и ещё, и ещё, и ещё, и ещё...

Меня застали врасплох. Но я благодарна за этот дар. Я проведу жизнь в поиске подобных явлений и моментов, которые смогут вновь вызвать это чувство. Хоть оно и сложносочиненное, но я твердо знаю, что все компоненты образуют нечто единое, просто для этого нет подходящего слова. Что-то, похожее на катарсис, но более мелодраматическое и кинематографичное. Что-то, близкое к анемое, но более восторженное и глобальное, направленное сразу на всю историю и весь мир. Что-то, очень похожее на синдром Стендаля, но более прикладное и универсальное. Что-то...

Я смотрю, не отрываясь. По моим щекам ручьями льются слёзы. Это момент запредельного счастья. Счастья отгородиться от рутины, от 2/3, от Uggla. Счастья увидеть. Счастья почувствовать.

Это краеугольное воспоминание.